— Но, но, Ёся, подожди! Навязывать почти тремстам миллионам людей зачатки оппозиции? Бессмыслица! Ты сумеешь их убедить, что это не пятая колонна?
— Не возражаю и не утверждаю. Там видно будет. Какое дело до туземцев нам, избранному народу?
— Вон ты какой! Вон для чего понадобилась тебе моя месть!
Слабым, почти безвольным движением Майя освободила пальцы, отодвинулась от Иосифа Самуиловича. Дернула ленту, связывавшую волосы в пучок, и смолисто-черный ливень бесшумно рассыпался на ее полные плечи, затенил глаза, щеки, шею.
— Жарко, хочу пить, — облизала пересохшие губы Майя.
— Открой лимонад.
— Нет, нет... Слишком много сладкого... Минералки бы или пива...
— Через десять минут будет! — кинулся к «Ладе» Иосиф Самуилович. — Каких-то пять километров...
Когда машина исчезла за кустами, Майя закрыла глаза и долго сидела неподвижно. Представила, что это не деревья обступили ее, а острые на язык, щедрые на угощение завсегдатаи кнайпы, где она впервые встретилась с Григорием. На днях снова зашла туда. Надеялась увидеть его. Но лучше бы не заходила.
...Угощал компанию Максим Бигун. Она поздоровалась, стала у столика. Думала: вот сейчас, как всегда, кто-нибудь побежит к Фариде, принесет ей чашечку кофе и рюмку коньяка или фужер шампанского, и душа ее оттает, согреется.
Ошиблась. Никто к Фариде не побежал. Никто не пригласил ее даже сесть.
Прихватив недопитый фужер с шампанским, перебрался за соседний столик опухший Икарус Морозенко. Ни слова не сказав, покинул тут же кафе Остап Дедоренко. Демонстративно встал и перешел к столику в дальнем углу поэт Захребетенко-Мацошинский. Даже он. Рифмоплет несчастный.
Максим Бигун, оставшись с ней один на один, протянул рюмку коньяка и сквозь зубы процедил:
«Паскудой ты стала, доця! Пей, раз уж приплелась к тем, кто, в отличие от тебя, не обгаживает дома, в которых живет. Пей, и пусть это пойло обожжет твой поганый рот так, чтобы ты не смогла произнести больше ни слова. С сегодняшнего дня Максим тебя не знает!»
Она не помнит, как выскочила на улицу, как добежала до трамвая, села в вагон. Пришла в себя только на улице Листопада.
Хорошо, что ее позора не видела Аида! А если бы увидела? О, тогда она, наверное, полезла бы в петлю... Петля... На своей шее... Но ведь можно и без петли...
...Григорий видел, как Майя медленно переводила взгляд с дерева на дерево, с куста на куст, задержала его на мерцающей воде озера, на просеке, испещренной отпечатками шин. Наклонилась, хотела сорвать цветок барвинка. Не сорвала. Прижала к одной щеке, к другой... Погладила траву возле ног. Потом не спеша сняла платье. Поправив на груди голубой купальник, запрокинула голову, подставила лицо солнцу и замерла...
— Ничего мне больше не надо, — Майя подошла к озеру, попробовала босой ногой воду. — Нет, я не соглашусь...
Она отступила от берега и кинулась в воду.
Григорий вспомнил: Майя как-то говорила ему, что не умеет плавать.
Скатившись с копны сена, он подбежал к воде. Нырнул.
Вытащив на берег уже потерявшую сознание Майю, положил ее на стол в беседке, начал делать искусственное дыхание.
Он не слышал, как подъехала «Лада».
Иосиф Самуилович, подойдя к беседке — в одной руке бутылка пива, в другой бутылка минеральной воды, — увидел склонившегося над полуобнаженной Майей незнакомого мужчину. Он на цыпочках подкрался ближе, присмотрелся. «Да это же Савич. Тот самый! Григорий...»
Майя закашлялась, выплевывая воду. Открыла глаза.
— Гриша... Любимый... — прошептала еле слышно.
Но Иосиф Самуилович услышал. Неистовая ревность затуманила его разум. Не раздумывая, он ударил Савича бутылкой по голове, оттолкнул обмякшее тело, взял на руки Майю, отнес в «Ладу», положил на заднее сиденье. Вернулся снова к беседке, схватил платье, вскочил в машину и на большой скорости помчался прочь.
...Майя застонала. Иосиф Самуилович остановил машину, повернулся к ней.
— Зачем ты меня вытащил?..
Майя силилась разобраться в происшедшем. Если ее спас Ёся, то почему она видела склонившегося над ней Григория? А этот звон стекла... Чей-то тяжкий то ли вздох, то ли хрип... Наконец ей стало все ясно.
— Ты его убил?
— Убил? Кого? — холодея, переспросил Иосиф Самуилович. Взгляд его скользнул по мокрому купальнику Майи, и он все понял.
Развернув машину, Иосиф Самуилович помчался назад. В висках стучало: «Видела... Если умрет, она не простит... Успеть бы... Успеть бы...»
Нажав на тормоза, остановил машину возле беседки. Вышел, зыркнул по сторонам. Вон хозяйственная сумка, бутылка с коньяком, рюмки, куски хлеба, ветчина, окровавленные осколки стекла...