— Вы кое-что накопили, кое-чего достигли. В Научном центре мы долго размышляли, прикидывали, кому отдать электронно-вычислительную машину. Учитывая сделанное вами, уровень подготовленности работников, направление исследований... В общем, берите, осваивайте, экспериментируйте! Однако сначала вам придется освоить сделанное предшественниками. Мы выделяем средства для командировки четырех сотрудников вашей лаборатории в ведущие центры. Поучитесь, позаимствуйте все, что может пригодиться. Я знаю, что один из вас... Григорий Васильевич Савич здесь?
Григорий встал: дескать, вот я, жив, здоров.
— Садитесь. Вы последнее время занимались нейронными сетями. Занимались, скажем, некустарно, а — чтобы определение не вызвало дискуссии — несколько оторванно от остальных направлений и наук, которые неохотно поступились суверенитетом и впустили на свою территорию кибернетику. Не беда! Кибернетика стремительно вторглась в их государственность, и вторглась, думаю, навсегда. Значит, вам, Григорий Васильевич, и карты в руки. С вашей разработкой нейронной сети я ознакомился, поддерживаю. Правда, не всё. Сообщение о ней надо подготовить сегодня же и отправить в академический вестник. Вы сами поедете в Киев или Москву. Выбирайте! Другие товарищи побывают в Ростове, Тбилиси, Минске. Вот и все. С ходом реконструкции лаборатории меня ознакомят Петр Яковлевич Цвях и Антон Калинович Гузь. Вопросы будут?
— Кто назначает претендентов на поездку? Мы или за нашей спиной? — закинул крючочек Олияр.
— Орест Остапович, ни вы, ни за вашей спиною, хотя за нею может спрятаться вся лаборатория, — не утерпел Козак, чтобы не уколоть Олияра. — Одаренность и трудолюбие — вот критерий выбора. Добавим к этому еще и вес научного багажа. Вы удовлетворены?
Олияр промолчал, потому что не ощущал в себе тяжести «научного багажа». Он владел, на его взгляд, более ценным — должностью. И, наверное, поэтому спросил:
— А кто будет руководителем группы?
— Кем руководить? — удивился Козак, беспомощно разводя руками. — Ведь люди поедут по одному — кто куда.
Маленький клубочек смеха, прошелестев, прокатился по коридору.
— Майя, ты? — прижал телефонную трубку к уху Григорий. — Когда прилетишь домой, чаечка?
— Наконец-то... Долго же тебя пришлось ждать... — Григорию показалось, что Майя всхлипнула.
— Чаечка, ты что? Плаксой сделалась?
— Не знаю... Иду, бегу, лечу. Мне недалеко.
Во дворе лаборатории Григория остановил Антон Калинович Гузь, дернул его за рукав.
— Под корень меня подрубил. Откуда мне теперь премии и прогрессивку выбивать?
— Из своего живота, — усмехнулся Григорий. — На год хватит. — И уже на бегу добавил: — Все же удобней из головы...
Видимо, Майя стояла возле дверного глазка, потому что не успел Григорий протянуть руку к кнопке звонка, как она распахнула дверь, приложила палец к его губам:
— Не морочь мне голову... Целуй, чтобы было больно: Ты ведь ненадолго? Ненадолго? Побудь у меня эти минуты... — Майя отстранилась, помогла Григорию раздеться, подвела к дивану. — Садись и жди. Знаешь, что я тебе приготовила? Каленик. Это ржаной хлеб с ягодами калины. Кто его отведает, возвращается, чтобы снова угоститься.
Она скрылась на кухне, долго возилась с тарелками и чашечками, позвякивала ложками. Григорий сидел и думал: почему его вот так радостно не встречает Аида? Разве жизненные вихри прибили серой пылью ее чувства, а их общий хлеб зачерствел и покрылся плесенью? Или, может быть, повседневная привычность удовлетворенного взаимного влечения расплескала непрочные блестки безоглядного доверия, пригасила лучи радости на совместной стезе, затянув манящий горизонт пеленой густого тумана? А может, еще выглянет солнце, разгонит туман, откроет и свежую, покрытую росой траву, и кусты жимолости, и далекие топольки у самого горизонта, куда тянутся тропки? Их с Аидой тропки... Солнце... Этим солнышком могло бы стать кругленькое, сморщенное личико ребенка. Они бы взяли его за обе рученьки, поставили на тропинку и — повели, повели... Меряй землю маленькими, еще не окрепшими ножками, набирайся силы. Дороги на белом свете длинные и нелегкие, они ждут мужественных и сильных, которые смогут пройти их до конца и проторить новые... Но Аида не хочет ребенка. Сколько раз слышал от нее: «Еще не пожили сами. Успеем завести...»
Жить в себе, жить для себя... Разве такая жизнь способна приподнять краешек таинственной завесы, открывающейся лишь в том случае, когда ты к неимоверно длинной цепочке поколений добавляешь еще одно звено — свое?