Воспоминания просачивались в меня сначала бессвязными эмоциями, потом картинками прошлого, и уж затем словами. Я поднялся с колен и стоял перед домом своего детства… моего детства… а ч-черт… мой-свой, короче – дом, который поставил мой прадед без малого сто лет тому назад. Я стоял перед домом прадеда и по-идиотски счастливо улыбался.
Глядя на высокий фундамент из красного кирпича, низкую дверь в подклеть с висячим амбарным замком, я вспоминал свою бабушку, дочь моего прадеда. Мои родители работали и скинули меня ей на попечение. До пяти лет она водилась со мной. Я хвостиком таскался за ней всюду – на дойку коровы, по магазинам, на рынок, к ее сестрам и подругам…. Как-то, сидя на лавочке, они с сестрой вспоминали свое детство. И заливисто, молодо смеялись. Как школьницы.
- Помнится, Зойка прибежала, кричит - «батька ваш вернулся, на подводах с красноармейцами едет, цельной отряд…»
- Ага. А потом Лизка прибежала, рассказывает – «батька ваш народ собрал, с паперти выступает, бает Христос был первым сицылистом – преломил хлеба, и накормил всех страждущих. Вот и сицылисты хотят всех накормить, чтобы всем поровну…».
Смех запомнился. Он так контрастировал с бабушками. Они уже тогда казались мне древними-древними. И это незнакомое слово, врезавшееся в детскую память – сицылисты….
Потом об этом, нет-нет да вспоминали свидетели тех лет. Такое событие. Церковь приехали взорвать. В свете борьбы с классовым врагом и темным прошлым. Не взорвали. А вместо неминуемых стычек, арестов и репрессий, на сельском сходе приняли решение – отдать собор детям. Убедил односельчан мой прадед - зачем, мол, Христу одному такой дом? У него дом на небесах. Нешто Христос детей не любит? А молиться и дома можно, никто икон не отымает. Аргумент неубиенный. Только крест сняли. Навезли стройматериала, собор разгородили, сделали два этажа. Даже лики святых не замазали. Иконы по домам раздали. Рука не поднялась кинуть их в костер. Таким он простоял до шестидесятых, Домом пионеров. В кельях, что были при церкви, и в поповском доме, разместили детский дом, фабрику-кухню, потом в войну эвакуированных. Даже я еще помнил, как бегал вокруг гранитных могильных крестов, стоявших на кладбище возле церкви.
Только часовню разобрали. Для отчета. Куски стен и кирпичи от разрушенной часовни, столбы церковной ограды, прадед перевез сюда и уложил их в фундамент. Не пропадать же добру. Из-за этого фундамента было много пересудов на протяжении десятилетий. Прабабушка отказалась жить «в эдаком содоме» и так и осталась с детьми в районном центре, в шести километрах отсюда. Долгое время дом служил и домом и, по совместительству, сельсоветом. Что это жилой дом, напоминала только кровать с шарами, стоявшая в углу второй комнаты. Прадед был аскетом и материалистом. Не по партийному сознанию, а по жизненному ощущению.
В детстве дом казался огромным. А по сути, простой пятистенок, разделенный на две половины. Только печь была одна, большая русская печь. Стояла по центру дома и топила сразу обе половины. Окнами дом выходил на юг, на единственную деревенскую улицу, пересекавшую проселочную дорогу. Вдоль проселка, по которому я приехал, дом был пристроен просторным двором, чтобы к амбару сразу можно было подъехать на телеге. Он был явно больше самого дома. Сам дом выходил на дорогу только одним окном. В этом окне была маленькая ровная дырка. В детстве я становился на табурет и водил по ней пальцем. «Деда, откуда она?», «Да так, бандитская пуля» - отвечал дед, «А тебя не убили?». «Хотели бы, убили. А так, токма попужали». Детское воображение рисовало классовые разборки, перестрелки, море крови, и раненый в голову дед, истекающий кровью….
Щурясь от яркого солнца, я осторожно поднялся по ступеням крыльца, опасаясь то ли провалиться, то ли скрипнуть лишний раз. Я тут же вспомнил, как и в каком месте скрипела каждая ступенька. Память возвращалась. Подняв руку к притолоке, пошарил над дверью и наткнулся на ключ от замка, висевшего на двери. Все как всегда. Хотя с последнего моего визита минуло четверть века, не меньше. Я даже не был на похоронах.
В темных сенях я сделал маленькие шажки, как в детстве, протянул руку, и безошибочно схватился за ручку двери. Зайдя в дом, я вздрогнул. Мурашки непроизвольно пробежали по спине. Я ожидал увидеть бардак, слой пыли, толщиной в палец, слепые от пыли окна….
Комната была прибрана. Не пылинки. Мытые тарелки стояли на посуднике. На чистом столе лежала раскрытая книга. Я даже дотронулся до печи, не теплая ли она. Мистика. Чепуха какая-то! Дурацкое наваждение. Я презираю мистику. Я материалист, как и мой прадед. Здравый смысл подсказывал – может бомжи какие подселились? Так от них бардаку еще больше. Надо тропку в траве посмотреть, со двора может, ходят. Или соседка что буде. К моему приезду…. Какая к черту соседка!