У паспортистки взяло время переварить все услышанное. Я не сомневался, что она многое повидала на своем веку, но такое признание явно ввело ее в состояние ступора.
– Ты, может быть, думаешь, что национальность еврей может тебе помешать в дальнейшем?
– Как она мне может помешать, когда у нас в стране все равны? – на полном серьезе спросил я.
Переварить эту фразу у паспортистки заняло значительно больше времени. Она вновь вчиталась в бумаги и, медленно собираясь и вспоминая, что она тут не хухры-мухры, а офицер милиции и знаток закона сказала:
– По закону Союза Советских Социалистических Республик ты имеешь право выбрать ЛЮБУЮ из национальностей своих родителей. Ты какую выбираешь?
Тут настала моя очередь задуматься.
– Если я буду выбирать не по национальности папы или мамы, но даже бабушек и дедушек или прабабушек и прадедушек, то выбор у меня небольшой. Насколько мне известно моя фамилия была известна еще во времена египетского рабства иудеев и дошла неизмененной до наших времен.
– Тогда возьми, пожалуйста, новый бланк и перепиши так, как положено.
Бланк я переписал, и паспортистка потребовала от меня расписаться не только в графе "подпись", но и рядом с графой национальность.
Наверное, чтобы не забывал свою родословную.
– Странно, – продолжая смотреть на меня, практически не моргая, сказал Меньшов.
– Чего тебе странно?
– Первый раз вижу еврея в армии. Евреи ведь не служат, они косят… А тут ты… Смотрю и удивляюсь.
– Посмотрел? Запомнил? Теперь построй мне взвод и выясни кому надо к врачу. Я сам свожу в санчасть.
У дверей санчасти сидел молодой солдат с черной, кучерявой головой и большим, слегка приплюснутым носом. В петлицах бойца была змея на чаше, что означало его принадлежность к войскам медслужбы.
– Шалом алейхем, – внимательно посмотрел он на меня большими черными глазами, в которых отражалось "страдание всего еврейского народа", как любила поговаривать моя тетка.
– Воистину шалом.
– Надо отвечать "алейхем а-шалом", – поправил меня фельдшер.
– Да будет так, если тебе от этого сразу станет легче.
– Ты ведь еврей? – уточнил солдат, явно не понимающий моих шуток.
– Чего-то мне последнее время часто задают этот вопрос. К дождю, наверное. Или я так плохо выгляжу?
– Азохэн вэй, – вздохнул черноглазый. – Ты из Одессы, что отвечаешь вопросом на вопрос?
– Нет, из Питера.
– А я из Винницы. Это такой город на Украине. Там много евреев.
– Бывает. Ты новый фельдшер части?
– Ага. Приходи, за жизнь поговорим.
Я не имел ничего против того, чтобы поговорить за жизнь и даже немного пожалел, что не остался в свое время в медчасти, но не так часто пересекаются в армейской жизни заместитель командира взвода мотострелковой части и фельдшер-чернопогонник, даже если оба евреи.
– К нам пополнение едет, только это по секрету, – сказал мне
Макс, когда мы сидели с ним с солдатской столовой и наворачивали дополнительную порцию хлеба с маслом.
– Какое может быть пополнение в учебке? Полк укомплектован.
– Они не совсем к нам. В Москве ЧП произошло. Какой-то грузин-москвич, взял УАЗик своего шефа и поехал на гулянку. Не то перетрахался, не то перепил, но совершил аварию с бабами в машине, и командир московского военного округа приказал всех москвичей отправить служить за триста километров от города. А мы как раз триста пять.
– Так там, небось, не пара десятков…
– Вот они и будут кататься по частям, пока их не примут.
– А пересылка?
– Ну, я не знаю, – развел руками Манукевич.- За что купил, за то и продаю.
– А это мысль, – сказал я сам себе. – Можно свалить из учебки. Из
"линейки", говорят, раньше домой отпускают.
– Всюду одинаково отпускают. А я себе уже нулевую хэбэшку заначил.
– Зачем тебе хэбэшка? Лучше "парадку" найти приличную.
– В хэбэшке, в пилоточке, с вещмешком – самый шик. Как с войны.
– Колун ты, Макс, – захохотал я. – Подмосковный писарь с войны вернулся. "За нами Москва, враг не прошел. Мы все бумажки написали ровно".
– Кончай прикалываться. Это будет супер.
– Скорее бы этот супер…
В казарме был бедлам. Москвичи, отслужившие и полгода, и год, и почти полтора гуляли по казарме, сидели в курилке, общались с сержантами, которые еще полгода-год тому назад были такими же курсантами. Многие приехавшие прошли эту же, ковровскую учебку некоторое время тому назад.
– Ха, Серега! – увидел я сержанта-москвича, с которым мы были курсантами одного учебного взвода.
– Санек, привет. Хук справа или слева? – предложил присевший в стойку однополчанин, имевший на груди значок кандидата в мастера спорта.
– Маваси-гири в голову, – ответил я, и мы, ударив кулак в кулак, обнялись. – К нам?
– Да куда пошлют. Сказано к вам, у кого не получится – поедут в
Гороховец и так далее. А у вас ничего, нормально. Я бы остался.
– А я бы уехал. Ты где служил?
– Курсы "Выстрел". Полк обеспечения учебного процесса. Шестьдесят километров от Москвы.
– А давай махнемся?
– Как это "махнемся"?
– Ты сюда, а я на курсы.
– А кто же разрешит?
– Вас с курсов много?
– Человек восемь или десять… Но сержантов только четыре.
– Тогда я пойду, выясню. Ты пока у меня во взводе располагайся.
Лады?
– А твои духи меня обижать не будут? – пошутил боксер. – Я буду тут.
Я пошел говорить с сержантами нашей и соседних рот. Последнее время мы обсуждали вопрос о сроках увольнения в запас, хотя служить нам оставалось больше, чем полгода каждому. Полгода могли растянуться и на долгих девять месяцев, поэтому обсуждались все варианты сокращения уже давно надоевшей армейской службы.
Предложения о сокращении срока путем членовредительства большинство отметало, как ненужные.
– Зря ты не слушаешь, – гоношился Андрейчик. – Королев из седьмой роты вырезал себе гланды через неделю после приказа и был уволен в запас. А Виноградов из "спецов" сделал себе насечки на глаза. И зрение исправил и домой первым уехал. Никаких тебе дембельских аккордов. Больного никто не трогает.
Мы пожимали плечами. Лезть под скальпель хотелось далеко не каждому, но о возможности уволиться раньше через "линейную" часть шансов почти не было. И тут он появился. Да еще какой шанс. Курсы
"Выстрел" считались верхом нормальной службы, как зарекомендовавшие себя среди солдат, во-первых, близким нахождением к столице, а во-вторых, практически отсутствием дедовщины из-за постоянной занятости всего полка обеспечением учебного процесса.
– Товарищ гвардии майор, – стоял я на вытяжку перед замполитом части, – разрешите обратиться?
– Обращайся, – настроение у замполита было хорошее.
– Я прошу перевести меня служить в линейную часть. Хочу почувствовать настоящую службу.
– Ты один такой герой?
– Никак нет. Нас четверо.
– И все хотят?
– Все.
– А кто будет обучать новобранцев? Кто будет делать из них высококлассных специалистов?
– В дивизию прибыли москвичи, часть из них сержанты, прошли курс в нашей учебке. Они готовы остаться вместо нас. Все с курсов
"Выстрел" и участвовали в обучении личного состава.
– Курсы "Выстрел" я знаю, знаю. Так ты хочешь в "линейку"?
Думаешь, что там легче? Думаешь, что там можно будет схалявить?
– Никак нет, товарищ гвардии майор. Хочу в линейную часть, себя проверить.
– Нет проблем. Передай документы в строевую часть Манукевичу.
Скажи, что я приказал оформить. Два дня на передачу подразделений и вперед… на пересыльный пункт.
Я не стал уточнять, почему именно пересыльный пункт, а не напрямую в часть, решив, что процедура перевода лучше известна замолиту – ведь ребята приехали именно через это место, и пошел передать приказ земляку.
– Дурак ты, – встретил меня Манукевич. – И чего ты себе все приключений на жопу ищешь? Сидел бы и сидел. Через неделю дедушкой станешь. В отпуск поедешь. Потом старшинскую полоску получишь.