Я подношу его к глазам и грустно вздыхаю: до нашей линии окопов — рукой подать, по прямой версты три-четыре, рукой подать, но видит око да зуб неймёт: наперерез нашему маленькому измученному отряду вылетает добрый эскадрон японской кавалерии.
В другое время и при других обстоятельствах мы бы с ним разобрались, вот только под моим командованием не наберётся и полусотни бойцов, вдобавок мы только что проделали долгий и изнурительный путь в горах. И это я ещё не упомянул про самое главное — боезапас. Его у нас попросту нет, мы пустые. В лучшем случае имеется по два-три патрона на винтовку, причём не у каждого.
А ведь как удачно выбрали момент, сволочи! Подловили, как только мы спустились с гор на равнину, и отрезали путь к нашим. Даже если помчимся как сайгаки в сторону спасительных хребтов, всё равно не успеем. Сотня острых клинков нашинкует нас как капусту.
С надеждой гляжу на Лукашиных, на домового, на командира остатков пулемётной команды Жалдырина, вижу их вопрошающие взгляды и понимаю — все ждут от меня чуда, заранее заготовленного плана, военной хитрости.
Дескать, ты же командир, обязан предвидеть!
Ужасно не хочется разочаровывать людей, поверивших в меня, однако второго плана у меня нет. Я так надеялся тихой сапой проскользнуть мимо японцев и по-быстрому удрать к нашим.
Оказывается, нас просчитали или, скорее всего, аккуратно пасли, пока отряд ковырялся в горах: всех вражеских глаз не вычислишь. Бог знает, какие ещё демонические сущности шли по нашим следам и докладывали японскому командованию.
Падать духом нельзя. Подчинённые не должны видеть слабость командира.
Хлопает несколько одиночных винтовочных выстрелов: кто-то из наших просаживает последние патроны во врага, не дожидаясь приказа.
Ни один всадник не упал — получается, только зря потратили драгоценные патроны. Но распекать некогда. Японцы уже выстраиваются в боевой порядок, их намерения просты как лом в разрезе — нас огибают и берут в полукольцо, специально не замыкая круг. Тактика рассчитана на то, что мы дрогнем и побежим. Тогда самураи будут гнать нас до тех пор, пока не посекут последнего.
От моего решения зависит жизнь почти пяти десятков человеческих душ. Мозг лихорадочно работает, подбирая варианты.
Самый простой выход — поднять руки и сдаться, в слабой надежде, что к нам отнесутся милосердно. Только сейчас не тот случай, я уже в курсе, что после тех дел, что отряд натворил в тылу неприятеля, церемониться с нами не будут. Перебьют, не взирая на поднятые руки. На нас точит зуб добрая половина японской армии. Считается, что воюем мы не совсем по-джентльменски, а таких недолюбливают по обе стороны фронта.
В общем, вариант с белым флагом летит в корзину.
Что остаётся — пустить пулю в лоб? Во-первых, где она — эта пуля? Во-вторых, если и найдётся, лучше засадить её в неприятеля. Помирать так с музыкой, отправив на тот свет как можно больше солдат неприятеля.
Японцы всё ближе, ситуация всё безнадёжней.
— Будем драться! — твёрдо заявляю я.
Маннергейм кивает, по его глазам видно: он тоже готовится достойно встретить смерть.
— Примкнуть штыки! — командую я.
Ещё пару столетий назад лучшим способом борьбы против кавалерии было пехотное каре, ощетинившееся штыками как ёж иголками. Дедовский опыт в данный момент выглядит не очень уместным — японцы могут остановиться и перещёлкать нас как куропаток из «винтарей», но ничего лучше уже не предпримешь: цепь неприятель разнесёт ещё быстрее, окопаться не успеем, даже если мои бойцы пустят в ход свои нечеловеческие умения, а тут — та же смерть, но зато как-то покрасивей. Хотя, чего красивого может быть в смерти…
Со стороны наше каре выглядит чахлым, командир японского эскадрона не считает его чем-то опасным, кавалерия не снижает ход.
Кажется, стрелять в нас не будут — уже неплохо, хотя, будь я на месте вражеских офицеров, поступил совершенно иначе: с сотни метров мы стали бы лёгкой мишенью для спешившихся стрелков.
Но, японские «товарищи», которые нам вовсе не товарищи, решили пойти другим путём. Ну и ладушки, значит, навстречу к Солнцу и богине Аматерасу отлетит побольше японского народу, и нашим, в смысле, тем, кто сейчас сидит в наших окопах, будет хоть чуточку легче воевать.
Японский офицер что-то кричит, эскадрон набирает ход. До столкновения остаются считанные секунды.
Я сжимаю заговорённый клинок, обещаю щедро напоить его кровью в этой последней битве, ибо вот-вот первые ряды примут удар конницы и вряд ли выстоят, нас слишком мало.