Правлю красным карандашом ошибки, возвращаю тетрадь Будённому.
— Молодец. Перепиши набело. И будешь с нами с Маннергеймом докладывать в офицерском собрании.
— Робею я, Николай Михалыч, — мнётся Семён, — там одни господа офицера будут, а кто я рядом с ними? Простой казак…
— Не журись, Сеня. Не боги горшки обжигают. Ты и сам с твоей головой и талантами выбьешься не просто в офицеры, а в генералы.
— Господин штабс-ротмистр, по вашему приказанию господа офицеры и вольноопределяющиеся прибыли! — рапортует с порога поручик Цирус.
— Вольно, господа. Располагайтесь. Сей момент стол будет накрыт. Кузьма!
А Скоробут уже тут, как тут, накрывает скатертью стол, расставляет обеденные приборы — с бору по сосенке, но хоть что-то. Будённый совсем тушуется, козыряет и уходит.
Рассаживаемся за столом. Я выставляю на стол бутылку «казёнки», Каульбарс — бутылку «Смирновской».
— Неужто с самого Петербурга везли?
— Шутите? В Харбине взяли в вокзальном буфете. Чуть не с боем. Спрос на спиртное среди господ офицеров на высоте.
— Оно и понятно, под смертью ходим, — включается в беседу Канкрин. — В смысле, нам-то ещё предстоит, а вы-то уже который месяц.
Кузьма расставляет на столе закуски: исходящие паром горячие паровые булочки баоцзы со свининой и овощами, маленькие шарики куриного фарша, завернутые в листья лука-латука и обжаренные в масле, паокай — острую маринованную местную капусту с морковкой и сваренные вкрутую яйца, приготовленные в смеси чайных листьев, сахара, соевого соуса и специй. На правах хозяина откупориваю «Смирновскую», разливаю по рюмкам.
— Господин штабс-ротмистр, решили заняться английским в порядке самообразования? — Каульбарс кивает на грифельную доску с нестёртыми нашими упражнениями с Будённым.
— Занимаюсь языком с Будённым, барон. Казак, которого вы застали здесь…
— Я смотрю, вы вообще озаботились грамотой в эскадроне… Стоит ли трудов?
— Стоит, Василий Александрович. Недостаточно бойцу быть просто исполнительным. Он должен понимать боевую задачу и иметь собственную инициативу в исполнении отданного приказа.
— Да вы, никак, социалист? — это уже Канкрин.
— Николай Михалыч — русский офицер, а не вот это вот, что вы сейчас изволили сказать, господин вольноопределяющийся! — гремит от порога голос со знакомым скандинавским акцентом.
Оборачиваюсь — на пороге Маннергейм. Тролль держит в руках бутылку «шустовского».
— Пьёте, господа, и без меня? — Карл Густав — воплощённая укоризна.
Господи, как я ему рад!
— Виноват, господин барон! Исправлюсь!
Выбираюсь из-за стола и заключаю барона в дружеские объятия.
— Кузьма! Ещё рюмку и прибор на стол!
Барон устраивается за столом.
Поднимаю тост:
— За победу русского оружия, господа!
Звон рюмок мне в ответ.
[1] C рождения такой (бел.)
[2] Так в том суть моя (бел.)
[3] Со своими могу себя сдерживать, а против врагом даже стремиться не стану (бел.)
[4] Это плохо. У нас с ними всегда вражда (бел.)
[5] За плечами, как и положено по Уставу (бел.)
[6] Я туда всю радость и добро складываю, у кого отнимаю (бел.)
[7] Князь Андрей Васильевич Трубецкой, сын камер-юнкера Императорского двора, учёба в Лицее не слишком ему давалась, так что юноша перевёлся в военное училище. Характер, по словам, педагогов у князя был не сахар.
[8] Граф Кирилл Канкрин, внук министра финансов России на первой четверти 19 века и сын камергера Императорского двора.
[9] Хрипунов в своём выпуске окончил Лицей с золотой медалью.
Глава 12
Спиртное, хоть его и немного, быстро развязывает языки, особенно у моих «вольноперов». В принципе, понятно — люди молодые, организмы нетренированные. У офицеров — пусть они и, практически, сверстники, ситуация получше, разве что щёки слегка разрумянились. Чувствуется изрядный опыт.
А вот у лицеистов дела плохи.
Особенно развозит Канкрина. Лицо краснеет, становится одутловатым. Дотоле изящная линия пробора его причёски, которая делила пышную шевелюру на две почти одинаковых части, куда-то исчезает, вместо него торчит куча растрёпанных волос.
Думаю, что наливать ему больше не стоит, хочу максимально тактично это заметить, но тут «пробивает» Каульбарса. Корнет, назвавший меня социалистом, никак не желает успокоиться.