По интонации и странному взгляду Обнорского догадываюсь — звонит Николов. Кажется, знаю почему. Сейчас врач получит от него тонну важных «цэ-у» на мой счёт.
В сопровождении Сони удаляюсь из кабинета.
По пути в палату получаю от неё чувствительный щипок в спину.
— Ай! Солнце моё — ты чего⁈
— Ничего! Так и знала — отпущу тебя одного, обязательно попадёшь в неприятности! — шипит раздраконенной гусыней девушка.
— Так всё ж обошлось! — хохорюсь я. — К тому же я — офицер!
— Это на фронте ты офицер! А здесь, в госпитале, ты — мой пациент! И, вместо того, чтобы шастать по буфетам и убивать журналистов, должен лежать на койке и пить лекарства!
— Здрастьте — приехали! Соня, честное слово, я никого не убивал! В смысле, убивал — но японцев, врагов! А Соколово-Струнина даже пальцем не трогал… То есть трогал, но не сегодня и не до смерти! — окончательно путаюсь я и сдаюсь:
— Ладно! Где твоя касторка⁈ Неси…
Не знаю, с какой стати вспоминаю эту злосчастную касторку. Наверное, врезалось в мозг в детстве, после «Буратино» красного графа — Алексея Толстого.
Озорного деревянного человечка так и норовили напоить касторкой за всевозможные провинности.
Кстати, та ещё дрянь! Подтверждено мной и Буратино.
Кстати, насчёт последнего… Если мне не изменяет склероз, до выхода книжки в свет ещё лет тридцать, если не больше.
— А при чём тут касторовое масло? Не припоминаю, чтобы Обнорский тебе его прописывал… У тебя что-то с кишечником? Эти негодяи били тебя по животу⁈ — мигом закипает Соня.
Успокаивающе прижимаю её к себе.
— Негодяи вели себя очень культурно. Пылинки с меня сдували… А что касается касторки — разве у вас, эскулапов, это не лекарство от всех болезней? — смеюсь я и получаю очередной щипок.
Судя по тому, как быстро проваливаюсь в крепкий сон, в вечерний чаёк мне определённо накапали чего-то успокоительного. Скорее всего, по настоянию лечащего врача.
Зато с утра ощущаю себя просто изумительно! Выспался как в детстве!
Не хватает только мамы, зовущий на завтрак с блинчиками и вареньем…
Эх, мама-мамочка, прости меня непутёвого! Как же тебе сейчас тяжко без меня! И как мне хреново догадываться об этом…
В палату ко мне никого не пропускает пожилая санитарка. Характер у неё железный и ведёт она себя круче цербера.
Несколько раз до моих ушей из коридора доносятся отголоски словесных перепалок. Ко мне ломятся и финский тролль и потенциальный «гетьман» Украины.
Чины, титулы и угрозы на санитарку не действуют, мои друзья уходят восвояси…
Зато после обеда каким-то чудом прорывается Гиляровский. Сказать, что я ему рад — ничего не сказать!
— Владимир Алексеевич! — радостно отрываю голову от подушки я.
— Николай Михалыч! Вас охраняют крепче, чем государя-императора! Вы бы знали, каких трудов мне стоило к вам попасть! — улыбается Гиляровский.
— И всё-таки вам это удалось!
— Удалось, но какой ценой!
— Неужто пообещали жениться⁈
— Хуже! — Он подмигивает:
— Обещал написать маленькую заметку про работу санитарок госпиталя и непременно упомянуть Александру Митрофановну Бортко — так звать-величать вашу охранительницу!
Он занимает привычное место напротив моей койки.
— Николай Михалыч, простите меня за любопытство — профессия обязывает… Но я очень бы хотел узнать, почему вас обвинили в убийстве Соколово-Струнина и как вам удалось доказать свою невиновность?
— С удовольствием удовлетворю ваше любопытство…
Начинаю пересказывать всё, что узнал во время короткого допроса на гарнизонной гауптвахте. Собственно, в сжатом изложении много времени это не занимает, говорю я коротко и по существу.
— Да, — многозначительно чешет коротко-стриженную голову Гиляровский в конце моего рассказа. — Повезло вам, Николай Михайлович… Можно сказать, чудом отделались. В противном случае жандармы бы с вас не слезли… И Сухоруков — хорош! Не побоялся, если что, навлечь на себя гнев великого князя! Не всё, выходит, прогнило в их ведомстве!
Мы недолго помолчали.
— Заранее простите старика за дурные мысли: у Соколово-Струнина в офицерской среде врагов было — хоть отбавляй, но мне кажется, его убийца нарочно метил в вас и сделал всё, чтобы вы стали подозреваемым! — внезапно озвучивает мои же мысли Гиляровский.
Вот что значит — опытный репортёр криминальной хроники! Вмиг ухватил самое главное.
— По глазам вижу — вы со мной согласны, — добавляет он.
Киваю.
— Так и есть, Владимир Алексеевич. Так и есть. Чем сильнее я размышляю надо обстоятельствами этого странного дела, тем всё больше склоняюсь к мысли: истинной целью был я. Соколово-Струнина убили для того, чтобы меня подставить, отправить на каторгу.