— Николай Михалыч, что нам с этим делать? — вздыхает Шведерский.
Хороший вопрос.
Сообщить Сухорукову или Николову, и пусть занимаются компетентные ведомства: жандармерия и контрразведка? Выявят они таинственного агитатора? А если выявят, где гарантия, что они выхватят всю цепочку?
— Мишель, подробный рапорт на мое имя. С указанием, у кого из рядовых вы изъяли эту агитку… Я тоже составлю подробный рапорт по команде. Но оба документа пока придержу. Постараемся выявить агитатора в наших рядах своими скромными силами.
Доверительно наклоняюсь к Шведерскому:
— Пригласите ко мне господина ротмистра Скоропадского.
Мишель козыряет и исчезает за дверью.
— Душа моя, — целую Соню в висок, прикрытый прядкой чудесных волос, — спасибо за лекарское искусство, но, как видишь, служба зовет.
— Будьте осторожны, господин ротмистр, вижу, вас опять влечет в рискованные приключения, — иронизирует Соня, и добавляет серьезно, — я не переживу, если с тобой что- то случится.
Она обнимает меня и быстро, словно клюет, целует в губы.
Надоевший дождь лупит по крыше.
Сидим со Скоропадским в закутке, гордо именуемом моим кабинетом, и, вмещающем кроме нас двоих, письменный стол, пару стульев и самодельные полки для бумаг и прочего канцелярского имущества.
В который раз просматриваем список вольноопределяющихся нашего эскадрона в попытках вычислить эсеровского агитатора.
— Воронович Николай Владимирович, вольноопределяющийся первого разряда, сбежал из Пажеского корпуса в добровольцы…
— Сбежал? — уточняю я.
— Самовольная отлучка, — сверяется с бумагами Скоропадский.
— Рисковый парень. Но не думаю, что это он…
В ответ на невысказанный вопрос, поясняю:
— Когда бы он успел в Пажеском корпусе наработать такие связи с эсерами[2]?
Скоропадский хмыкает, но оставляет свое мнение при себе.
— Всяких Капитон Илларионович, вольноопределяющийся второго разряда, студент четвертого курса Технологического института Императора Николая Первого.
— Горячее! Студенческая среда благоприятствует радикальным идеям.
Берём на карандаш.
— Осадчий Павел Аверьянович, вольноопределяющийся третьего разряда, выпускник Киевской учительской семинарии
— А, помню его… из крестьянского сословия парень. Кажется, второй сын зажиточного сельчанина из-под Херсона.
— Тоже потенциально наш кандидат. Остальные вроде, кажутся вполне благонадежными…
Судя по списку, остальные наши вольноперы из вполне «благополучных», как и Коля Воронович дворянских семей.
— И что будем делать, Николай Михалыч? Как определим, кто из этих двоих?
— Заключим пари: Осадчий или Всяких? — улыбаюсь я.
— А вдруг оба? — пугается Скоропадский.
Успокаиваю его:
— Помилуй… Сразу два эсера на наш эскадрон… Теория вероятности говорит нам, что это крайне сомнительно.
— Теория вероятности? — на лице Скоропадского изумление. — Что еще за история такая? Или вы имеете в виду математическую теорию вероятностей Остроградского, Лапласа и Гаусса?
— Не заморачивайтесь, Павел Петрович, я в фигуральном смысле.
Гоняю мысли по кругу.
Наши предположения со Скоропадским, по сути, построены на песке. Но, даже в высшем свете, могут быть молодые люди, разделяющие радикально социалистические идеи. Вспомнить хотя бы Софью Перовскую, дочь петербургского губернатора, потомка рода Разумовских, и организатора убийства Александра Второго.
Белая кость, голубая кровь…
— Может, ну её, эту самодеятельность? — Скоропадский машинально поглаживает единственной ладонью пустой рукав кителя, заправленный за ремень. — Ты, Николя, знаком хорошо и с контрразведкой, и с жандармами. Они профессионалы и разбираются в таких вещах лучше нашего.
Со скепсисом говорю:
— И возьмут под подозрение всех подряд из нового пополнения. Вся боевая учеба накроется медным тазом, а мы с тобой, как и остальные господа офицеры эскадрона, замучаемся писать рапорта и объяснительные. Ты этого хочешь?
Скоропадский тяжело вздыхает, понимает, что я кругом прав. А у меня прямо руки чешутся самому разобраться в истории с агитатором.
— Паш, давай договоримся так — мы его установим, а потом передадим аккуратно наши наблюдения и соображения в руки Николова и Сухорукова.