И, как всегда, нет надёжных союзников, мысленно добавляю про себя. Вслух это я, конечно, не озвучиваю.
Почти вся Европа сейчас злорадно наблюдает за схваткой «колосса на глиняных ногах» с молодым, натасканным на кровь, наглым хищником. Причём, нашему врагу не только симпатизируют, ему помогают.
Сто двадцать лет пройдёт, и ничего не изменится…
На месте Европы точно должен быть большой котлован. Ну, может пусть Сербия остаётся. Само собой с Косово внутри.
— Владимир Алексеевич, наша задача, на текущий момент, разоблачить тех, кто ставит армии палки в колёса. Генералы и адмиралы — не наш уровень, но вот некоторые «революционеры» нам по зубам.
— Вы правы, — соглашается Гиляровский.
Он же помогает мне раздобыть комплект гражданской одежды, включая нательное бельё. Правда, брюки сильно на вырост, а тёмный пиджачок почему-то узок в плечах, но после ряда хитрых манипуляций я начинаю походить на обычного мастерового.
В качестве обуви сапоги (само собой, не офицерские), а надвинутый по самые уши картуз меняет мою внешность до неузнаваемости.
— Хорош! — смеётся Гиляровский, когда я предстаю перед ним во всей красе.
Соня, которую тоже пришлось посвятить в наш секрет, одобрительно улыбается.
— Тебе, Николя, это даже в какой-то степени идёт.
— Молодцу всё к лицу, — хмыкаю я.
Снаружи слышится подозрительный шум. На «часах» у входа стоит верный Кузьма. Никого постороннего, включая хоть самого генерала Куропаткина, без моего приказа он сюда не впустит.
На всякий пожарный прячусь, но тревога оказывается напрасной — пришёл с докладом Павел Петрович Скоропадский.
— Как было приказано: отправил вольноопределяющегося Всяких в Ляоян с поручением.
— Отлично. Как он среагировал?
— Обрадовался.
Ну, то, что обрадовался — это ещё ничего не говорит. Для нормального военного поездка в тыловой город сродни увольнению.
— Он попросил разрешения вернуться на следующие сутки, — добавляет Скоропадский.
А вот это уже действительно интересно.
— И? — многозначительно спрашиваю я.
— Я разрешил.
— Надеюсь, не стал выпытывать подробности, зачем ему это нужно?
— Обижаете, — подкручивает кончик щеголеватого уса Скоропадский. — Если бы не стал уточнять, он бы точно заподозрил. А так ему пришлось постараться. Еле-еле меня уговорил.
— Что он тебе пообещал? — интересуюсь я, понимая, что одними словами вольнопер не отделался.
Скоропадский не разочаровывает:
— Бутылку хорошего коньяка по возвращению. Как думаешь, не обманет?
Ага. Кажется, мы на верном пути. Вольноопределяющемуся очень нужно в город. Даже очень-очень.
— Пусть только попробует обмануть! Коньяк — это не шутки!
От части в Ляоян ведёт одна дорога, поэтому я выезжаю за час до отправления Всяких. Если быть точнее, выезжаем трое: я, Гиляровский и Павел.
В укромном месте снимаю с себя мундир, отдаю Скоропадскому, чтобы отвёз в часть, и переодеваюсь в штатское.
Пожимаю Павлу руку.
— Удачи, Николя! — говорит он.
— Удачи всем нам! — поправляю я.
— Конечно!
Вряд ли связной эсеров живёт по пути в Ляоян, так что вольноопределяющегося мы с Гиляровским ждём у городских ворот. Так надёжней.
То и дело мимо проезжают тяжелогружённые подводы, шастают вездесущие китайцы. Пару раз устало протопали небольшие отряды пехоты.
— Что-то задерживается господин вольноопределяющийся, — недовольно качает головой Гиляровский. — Непорядок.
— Появится, — успокаиваю я. — Мы не могли его упустить. А он не может не выполнить поручение. Пал Петрович тогда с него голову снимет.
— Он такой. Он может, — усмехается журналист.
Чтобы время летело быстрее, он рассказывает, как двадцать лет назад проник в закрытый от посторонних район железнодорожной катастрофы между Тулой и Орлом. Тогда мощный ливень размыл насыпь под путями, полотно буквально повисло в воздухе и разорвалось прямо под составом.
В итоге погибло больше сорока человек, включая и племянника самого Ивана Тургенева.
Власти пытались всячески замолчать трагедию, но Гиляровский сумел скрытно проскочить через оцепление и две недели сообщал читателям газеты «Московский листок» как ведутся спасательные работы.
— Громкая была история, — вздыхает он. — Больше всего погибших жалко. Сразу семь вагонов ухнуло в пустоту, а потом их ещё и засосало в жидкую грязь. Кто не сразу погиб, задохнулся в тине… До сих пор вспоминаю… и каждый раз становится не по себе.