Особенно в силу того, что именно здесь находились запасы, потребные для снабжения не только дивизии, стоящей к востоку, но и соединений, расположенных южнее по Одеру и к северу — на самом морском побережье.
Так что — «валить» пригретым «со всей любовью» рабочим и инженерно-техническим кадрам было попросту не выгодно.
Здесь была еда и деньги, на которые они могли кормить семьи. А там, в Германии?
Они уже хлебнули урезанных пайков.
Уже насмотрелись на собственных детей, которые просили их дать покушать хоть чего-нибудь.
Да, здесь стреляли. Здесь иной раз и дома сносили артиллерийскими налетами.
Но пострадавшим Меншиков выплачивал компенсации, если они выживали.
И, по возможности, заселял в новое жилье.
Более того, наладив взаимодействие с местными жителями он постарался улучшить их жизнь. Возможно ненадолго. Но как знать?
Обывателей Штеттина лейб-гвардии ротмистр уверял, что если удастся отстоять город, то они будут приняты в подданство Российской Империи.
А там голода нет. Там продовольственной блокады не наблюдается.
Может не все ладно и не все хорошо, но они станут его людьми, а он своих в обиду не даст.
И люди поверили. Далеко не все и не сразу.
Но к концу 7 июля все, кто хотел — ушел.
А Меншиков принял части 4-ого армейского корпуса уже, фактически, в свой личный город.
О чем бойцов и предупредили, дабы не шалили и вели себя прилично.
Следствием этого обстоятельства стало то, что уезжать сразу из Штеттина не было никакой возможности. Требовалось наладить дела.
Хоть как-то. Из-за чего пришлось уговорить сначала Третьякова поставить Меншикова комендантом города, а потом подтвердить это у Ренненкампфа. Тот все понял и не мешал.
Тем более, что порядок в это важном, узловом транспортном узле ротмистр навел образцовый и взаимодействие с людьми поставил дельное.
Так что, сидя в Штеттине Андрей и узнавал все оперативные новости.
8 июля 1915 года корпус Третьякова, совершенно внезапно для западного кольца блокады атаковал подразделения резервистов и ландвера, стоявших под рукой генерал-полковника Мольтке. При деятельной артиллерийской поддержке силами дивизиона 15-см гаубиц, некогда захваченных эскадроном Меншикова.
Этот дивизион смог впервые в истории продемонстрировать прием «артиллерийского наступления», то есть, сопровождать опережающей волной взрывов продвижение своей пехоты.
Взломав довольно слабую оборону, корпус отбросил противника и закрепился на линии Пренцлау — Майенбург в сорока километрах к югу — юго-западу от Штеттина.
А потом, оставив часть войск прикрывать этот фланг, развернулся и ударил на север, удалив линию фронта от города на пятьдесят и более километров. То есть, сформировал мощный и просторный плацдарм на левом берегу Одера.
Уже 8 июля в столице Германской Империи началась паника.
Потому что дивизия, державшая с востока Штеттин, была уничтожена, а из частей, переданных Мольтке, до трети оказались окружены и капитулировали.
Остальные же отходили в полном беспорядке, усугубленным тем, что генерал-полковник не вынес очередного позора и застрелился.
От переднего края русских войск до Берлина оставалось меньше ста километров.
И ни серьезных войск, ни естественных препятствий, вроде мощной реки, между ними не лежало.
Наступил кризис — классический «шах» в этой весьма непростой военно-политической игре.
Сделай еще шаг — и все. Вот она — победа. Однако воспользоваться столь благоприятным обстоятельством в полной мере не удалось.
Узнав о самоуправстве Ренненкампфа Великий князь Николай Николаевич пришел в ярость и велел его арестовать.
Однако, не успели Павла Карловича взять под стражу, как Главнокомандующий ударился в бега уже сам, узнав о срочном вызове к Императору. Сложить два плюс два и понять, чего его ждет в Петрограде, он смог.
В принципе, можно было и не в бега податься, однако, для столь импульсивного человека, живущего одними лишь эмоциями и мистикой такой поступок был ожидаем.
Да еще и его генерал Рузский многое объяснил, заявившись в Ставку с бледным видом. Мерзавец и бездарь в военном плане, он являлся неплохим проходимцем и ловким карьеристом.
Казалось бы — чего боятся Великому князю?
Он ведь неподсуден. К счастью, это не вполне корректно. Великий князь был неподсуден никаким иным судам, кроме монаршего.
И в этой связи имел очень кислые перспективы.
Так, в 1874 году его двоюродный брат — Великий князь Николай Константинович был объявлен сумасшедшим, лишен всех званий и наград, вычеркнут из списка полка и отправить под домашний арест на далеких окраинах.