— Вы что же, без сопровождающих? Без кареты?
— Мой экипаж свалился в овраг верстах в десяти отсюда. Пришлось верхом…
С высокого крыльца прозвучала зычная команда:
— Становись!..
Из галдящей толпы стали выходить казаки, образовывая нестройные ряды.
— Эх! Неужто опять война? — протянул кто-то. — Так-то хлопцы!.. Погуляли – хватит!..
К Лопову подступил, опираясь на костыль, седобородый казак:
— Здоров, атаман!.. Чавой стряслось-то нынче?
— А!.. — тот лишь раздраженно отмахнулся, не спрашивай, мол. Казак мазнул взглядом по Айве, закутанной в чернобурку, и вперился в арабца черной масти. Так оглядел коня, эдак, пробормотал, покивав головой своим мыслям:
— Думал, один жеребец такой в свете… Надо же…
— Здравствуй, Данилыч! — Айва стащила шапку. — Не признал?..
— Ох, ты!.. Мать честна!.. Не признал!.. — отставной урядник Семидверный неловко обнял девушку, нахмурился. — Стало быть ты командуешь теперь… Вон оно как… Повернулось… А где же Евгений Александрович-то?
— Ниже по Волге уехал. Чума в Ветлянке…
— Эвона…
"Чума! Чума!", витало над толпой, словно огромная летучая мышь хлопала крыльями. Атаман что-то втолковывал, срывая голос, но его не слушали. Шелест страшного слова множил тревогу. Над рядами пронесся ропот:
— Знаем мы… Сегодня в оцепление, а завтра в усмирение…
— Не поедем!.. Нетути такого закона, чтобы здоровых к заразным!..
Семидверный протолкался вперед, вышел перед строем и обвел притихших казаков недобрым взглядом:
— Кто здесь ехать не желает?..
— Ну, я не желаю! — вскинулся молодой чубатый парень. — Только свадьбу сыграли, а теперь что?..
— Ступай, Данилыч! — загудели остальные. — Ты свое отвоевал уже…
— Цыц, босота! — прикрикнул Семидверный. Сгреб за шиворот чубатого казака, выволок из строя и отшвырнул в сторону, как нашкодившего кота. — Пошел отседа! К жинке иди! — сам встал вместо него в строй, откинул костыль. — Я поеду, коли так!..
Ревин вернулся в Ветлянку через четыре дня. Надежды на улучшение ситуации развеялись, едва он увидел новоявленную больницу. В бывшем купеческом доме не было ни одного целого стекла, по комнатам разгуливал декабрьский ветер, мел снежную крупу по полу, по живым, лежащим вперемешку с трупами. Никто за больными не убирал. Закрываясь рукавами от невыносимого смрада, в дом вносили все новых и новых несчастных, клали на место умерших, которых просто скидывали с кроватей. В сенях в лужах замерзшей блевотины валялись вповалку упившиеся до бесчувствия волонтеры. Мортусы и санитары. Плеханов был дома. Спал, сидя за столом, уронив голову на руки. Рядом стояла почти пустая бутыль со спиртом. Ревин растолкал атамана, с немалым трудом привел в чувство.
— Сколько умерших за вчерашний день?..
— Не знаю точно, — Плеханов помотал головой. — Не менее семидесяти трех… Полагаю, сто или сто десять…
— Что с больницей? Почему не топят?
— А-а! — атаман махнул рукой, потянулся за чайником, и, сделав несколько жадных глотков, продолжил: – Из трех печей две были с забитыми дымоходами… Стали кочегарить исправную… Да так, что та лопнула… Дымом затянуло все… Чтобы не угореть, побили стекла… Теперь там печей нет… И стекол нет…
Ревин не топал ногами, не палил из револьвера в воздух. Бесполезно давить на людей, что стоят одной ногой в могиле.
— Где доктор?.. Йохансон…
— Заразился доктор, — буркнул атаман. — Как понял, что заболел, ушел из дому. Чтобы на других не перекинулось…
— Куда ушел?
— В больницу, куда… — Плеханов перекрестился. — Послушайте! Нужно незамедлительно вводить в станицу войска. Или хотя бы десятка два урядников… Я не справляюсь!.. Черт знает что творится … Содом и Гоморра…
Ревин поднялся, положил атаману руку на плечо:
— Никто сюда не войдет. Ни одна живая душа. Плеханов вздохнул и перекрестился:
— Господи, на все воля твоя…
В неверном свете керосиновой лампы лежали тела. По стенам тянулись причудливые тени, усиливая сходство происходящего с театром абсурда. Кто-то стонал, кто-то уставился остекленевшими глазами в закопченный потолок. Ревин звал Йохана по имени. Но из-за импровизированной повязки – сложенной в несколько слоев марли – голос его звучал глухо. Юношу Ревин отыскал в одной из дальних комнат, в углу. Живых сгружали поближе к выходу, а здесь лежали все сплошь мертвецы. Йохан был бледен, лицо его покрылось испариной, несмотря на стужу. Ревин взвалил юношу на плечо, и, спотыкаясь о тела, понес его прочь из этого морга для живых. Выйдя на крыльцо, вдохнул с наслаждением морозный воздух и замер с немым вопросом: "Куда?" Никто с больным не пустит. Поглядел на небо, усыпанное звездным крошевом, и решительно отправился к одной из заколоченных хат. Когда Йохан очнулся, по потолку плясали отблески горящих поленьев. Постреливала, нагреваясь, печь. Шипел чайник на плите. В склонившейся над ним фигуре Йохан узнал Ревина. Прошептал слипшимися губами: