— Похож…
Та вспыхнула, ощетинилась, как кошка на пса, и ответствовала, зло покривив губы:
— Ты-то преуспел, я смотрю, больно!.. Слышала, столько народу порубал в капусту, что аж в генералы выбился! Самому-то не срамно?
— Я прошел через все сам, — негромко проговорил Ревин. — Честно.
— Честно, — передразнила Евдокия. — Что щенят слепых… Не судьба тебе была ни лекарем стать, ни ученым, ни… Тьфу!.. В солдатиков решил поиграть… Мальчишка!..
— Гм, — покашлял Птах, прервав перепалку. — Будет вам… — развел руками и виновато пояснил Ливневу, ставшему невольным свидетелем сцены: – Люди…
Ревин с Евдокией поворотились спиной, разошлись по своим делам, впредь стараясь не касаться друг друга взглядами. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, что эти двое друг друга недолюбливали, а проще сказать: терпели.
"Эх-ма, грибники", — Савка хмыкнул про себя, узрев собравшуюся в лес компанию. Вот, одно слово: господа. Что с них взять? Даже корзинок не прихватили. Ну, ничего, уж он-то постарается. Деду на ползимы хватит. И посолить, и посушить…
— Я вообще не понимаю, что за прихоть тащиться черт знает куда в такую рань? — Вортош выглядел разбитым и энтузиазма не излучал совершенно. — На кой сдалась эта прогулка?..
— Э-э, мил человек, погоди ворчать, — подмигнул Птах. — Ты таких грибов в жизни не видывал, уж поверь деду. Локти кусать станешь, коли не пойдешь… Грибников процессия и впрямь напоминала мало. Шли гуськом за Птахом, ведущим через лесную чащу по каким-то одному ему известным ориентирам. По сторонам не отвлекались, только и отмахивали комарье, да глядели под ноги, пробираясь сквозь бурелом и кочкарник.
— Что за кошка меж ними пробежала? — с Птахом поравнялся Ливнев, стараясь, насколько позволял рельеф, идти рядом. — Я-то думал, вам надлежит быть неразлей вода, дышать в одну сторону… Птах пожал плечами.
— Вовсе необязательно. Порой, на пользу сыграть и застарелые обидки могут, и соперничество, и эти… амуры, туда их растуда… Там, — Птах потыкал пальцем в небо, — неглупые люди сидят, уж будь, Матвей Нилыч, покоен. Про нас знают такое, что мы сами про себя не знаем. И ежели собрали нас воедино, значит так оно правильно. Значит, мы друг дружку дополняем наиболее полно. Ага… У Шеата там, — Птах вздохнул, — друг остался. Даже нет, не друг… У вас нет такого слова… Больше, чем друг. Очень близкий человек… Вместе они с рождения, вместе росли, учились, готовились… И друг тот встретил девушку, которую полюбил так, как единожды в жизни любят, до беспамятства, до гробовой доски. Ну, и девушка его, стало быть, тоже… Иилис… Все думали, что их втроем отправят. Не отправили. Иначе, вот, рассудили… Парень этот, Савка, уж больно он на того, их общего знакомца смахивает. И если бы только лицом. А так и статью, и голосом, всем!.. Я думал такого не бывает… А ишь ты как… Шеат простить не может подмены. А Иилис, видать, лучше хоть эдак. Она жить торопится. Семью хочет, детей… Это мы без племени, без роду. Привыкли уж… Время есть, пущай…
— А получится… когда? — прищурился Ливнев.
— Э-эх, — Птах махнул рукой, — не скоро… Лет через сто… Может, позже… Как пойдет… Врата из досок и гвоздей не построишь. Оне-то молодые, дотянут. Ну, а я уж… Вона, Федюнька за меня постарается, если что… Да, не гляди ты на меня, как будто я из ума выжил! Все, что положено знать, знает малец. Вот здесь у него все, — Птах постучал пальцем по виску. — А там уж… Когда срок приспеет, внуки его или правнуки дотумкают. Разберут дедову схему…
— Ишь как!.. А если нет?
— Ну так, ты пособишь, мил человек, — Птах подмигнул.
— А вам самому-то сколько будет?
Птах усмехнулся.
— А сколько дашь, Матвей Нилыч?
— Выглядите бодрячком, но, побьюсь об заклад, восьмой десяток разменяли. Нет?..
— В корень зришь! Разменял!.. Лет уж девяносто тому назад… Мне по-вашему, — Птах прищурился, что-то прикидывая в уме, — сто шестьдесят четыре годка выходит…