— На-ко, глотни. Да, гляди ж, один раз!.. Меж тем, погреб заполнялся людьми. Трактирщика упаковали по рукам и ногам, запихали в рот кляп и определили в угол. Напротив оклепанной железом двери, из-за которой вместо неясного постукивания доносились уже сотрясающие стену удары, развернули сеть. С одной стороны встали двое крепких молодцов, с другой один лишь "кучер", которого Ливнев звал Шалтый. Был Шалтый раскос, как и полагается уроженцу монгольских степей, и приземист, будто дубовый пень. Силой же обладал чрезвычайной. Ладонью в стену гвозди вгонял, да их же пальцами вытаскивал. Мог опрокинуть за рога быка-трехлетку, а однажды приподнял в одиночку воз с мукой, да так и держал, пока ездовые сломанное колесо меняли. Еще владел Шалтый секретами особой борьбы, где насобачился не рассказывал, всяко где-то на родине на своей, но только никто его в рукопашной одолеть не мог. Он вообще говорил мало, поначалу и думали – немой.
Только во сне, бывало, начнет по-своему лопотать быстро-быстро, словно боится не успеть куда. А что говорят ему, выслушает внимательно, поклонится и все сделает, как надо. Имел Шалтый еще одну особенность, начисто лишил его Всевышний эмоций. Ни разозлить, ни рассмешить его никогда не удавалось. И ничто не могло монгола испугать. Уж как только не пробовали, ни с того, ни с сего тарелки позади него били, в таз медный молотком стучали, из ружья даже палили – обернется Шалтый, посмотрит, как на пустое место и дальше по своим делам идет. Ничего ему не стоило, скажем, в полнолуние по лесу прогуляться под волчье завывание, или, уж коли в этом нужда, могилу раскопать – покойного потревожить: умение, надо сказать, незаменимое. Откуда-то из-за спин стрелков со взведенными револьверами задумчиво проскрипел дед Опанас:
— Сдается мне, что там кобольд… А зараз, неплохо было бы держать наготове рябиновый крест…
— А-а, — Ливнев досадливо крякнул, — тут не угадаешь, что держать наготове, — Ливнев передразнил деда, — рябиновый крест или осиновый кол… Открывай, ребята!
Дверь распахнулась. Из темноты на свет шагнуло нечто мохнатое, одетое в лохмотья и мерзко пахнущее. На него тут же набросили сеть и повалили. Трое дюжих хлопцев пытались совладать с ревущим дурным голосом, брыкающимся и царапающимся существом. Дед Опанас протиснулся вперед и в секунду успокоил существо, ловко ткнув тому пальцем куда-то в шею.
— Только сдается мне, — молвил дед, — что это никакой не кобольд, а обычный смерд… В дверной проем, бесшумно, будто призраки, устремились несколько человек с фонарями. В углу завозился, приходя в сознание, трактирщик.
— Господин Кутейщиков, если не ошибаюсь? — поинтересовался Ливнев негромко, но весьма зловеще. Трактирщик часто-часто закивал. Ливнев жестом велел вынуть тому кляп и продолжил:
— Это кто?
Кутейщиков взглянул на лежащего "кобольда", сглотнул и севшим голосом поведал:
— Это?.. Это братец мой, Степка… Дурной он… Самасшедший стало быть… По-людски и говорить не умеет. Ревет, аки зверь. А только он добрый, мухи не тронет…
— А куда ты, ирод, мальца вел? Отвечай! — набросился на трактирщика дед Опанас. — Да в глаза мне гляди, душегубец!
— Так я того… стало быть… кваску холодненького, — замямлил трактирщик и осекся. В погреб ввели слегка помятую дамочку. Даже при тусклом освещении было видно, как помутнели ее зрачки. Руки безвольно свисали плетьми, да и стояла она с трудом, покачиваясь из стороны в сторону.
— Узнаете ли вы эту женщину? — спросил Ливнев трактирщика.
— Я… я… не припоминаю…
— А вы, узнаете этого господина? Дамочка окатила трактирщика мутным взглядом и слегка кивнула:
— Это Сидор Кутейщиков… Полюбовник мой…