— Вот тебе, — говорит, — на память, — и протягивает Ливневу камушек на нитке, такой зеленый, как глаза у нее самой. — Носи, не снимай, это от многих напастей оберег. Посмотришь – станешь меня вспоминать… Ступай, да не оглядывайся… Не увидимся мы боле…
— Эх, вот дуреха-то! — прижал ее Ливнев к себе крепко-крепко. Хоть у самого на душе кошки скребут, а виду не показывает. — Вернусь к тебе через год. Обещаю! Замуж возьму! Крепко запала ему в сердце лесная ведунья. Твердо вознамерился Ливнев увести ее с собой. Жалел, что сразу не увез, хоть силком. А только суждено было пророчеству Оксаны сбыться… Как и сказывал, через год наведался Ливнев в те места снова. Да уже не просто так, а в личной карете, с двумя сопровождающими, поскольку в немалом чине ходил. Был Ливнев навеселе, предвкушал встречу, слова придумывал, которые скажет, да вертел в руках зеленый камушек. Тут напросился попутчик – мужичок из той как раз деревни, рядом с которой стояла Оксанина избушка.
— Возьмите, — говорит, — добры люди, хоть на козлах доеду.
— Чего ж на козлах? Залезай внутрь, — разрешил Ливнев, — поговорим.
— Об чем же мы с вами гутарить-то станем?
— А вот о чем, — Ливнев подсел поближе. — Расскажи-ка мне, мил человек, не знаешь ли ты такую Оксану, что в лесу живет?
— Ведьму-то? Эка! У нас ее всяк знает! Да только нет ее боле…
— Вот как? А где ж она?
— Э-э, барин, — протянул мужичок, — издалека вы видно едете. То ж целая оказия была. Об этом даже в газете пропечатали.
— Ну, расскажи, любезный.
— Чего ж не рассказать, расскажу. Дело все началось с того, что стало у наших коров молоко пропадать. Ага. Попригляделися пастухи, так и есть, ведьма выдаивает. Сорокой, значит, обертывается, скачет про меж ног и выдаивает…
— Как же это сорока может корову выдоить? — изумился Ливнев. — Клювом-то?