— Ух ты, гляди-ка, баба!..
Казаки обступили кругом невесть откуда взявшуюся турчанку, переодетую в мужскую одежду. Девушка бешено вращала коротким ятаганом, и сунувшиеся было к ней смельчаки, поспешно ретировались, зажимая на теле глубокие порезы. Похабные ухмылки, как одна смывались гримасами боли.
— Щас я ее, стерву, сыму! — кто-то вскинул карабин.
— Отставить! — Ревин выехал вперед, рассматривая неожиданного врага. Девушка была явно не чистой турчанкой, судя по всему, кровь азиатская здесь смешалась с европейской. Сама черноглазая, но из-под тюрбана ее выбивалась светлая прядка, выдавая цвет волос, для уроженицы Востока крайне нехарактерный. Да и телосложением воительница мало напоминала горную лань, походила все больше на среднерусскую красавицу. Блуждающий глаз самопроизвольно останавливался на ее выпуклостях и округлостях.
— Ротмистр Ревин. С кем имею честь?
Девушка молчала. Ревин повторил вопрос по-турецки.
— Я – Айва, дочь Сабрипаши! — смуглянка вскинула подбородок.
— Ышь ты! Паша за нее, небось, богатый бакшиш отвалит, а? — Семидверный ухмыльнулся. — Погуляем, братцы!
— Вы понимаете по-английски? Скорее всего, да… Готов побиться об заклад, лучше, чем по-турецки… Ревин не договорил, поспешив закрыться от града ударов. Видимо в словах его барышня уловила скрытый намек на любовные похождения своего папаши. Ревин, удивленно приподняв бровь, некоторое время парировал выпады, нанесенные с изрядной долей мастерства. Но, в конце концов, ятаган улетел в пыль, а девушка, шипя сквозь зубы, потирала вывернутое запястье.
— Война – не женское дело, сударыня, — Ревин вложил шашки обратно в ножны. — Бросайте вы его…. Не смею вас больше задерживать. Смуглянка не двинулась с места, не веря словам.
— Вы свободны! — повторил Ревин. — Пропустите! — велел он казакам.
— Ты пожалеешь, что меня не убил! — пообещала девушка на вполне сносном русском, и, не дожидаясь, пока офицер передумает, ошпарила коня плетью.
— Зря это, — Семидверный проводил истаявшую в предзакатном мареве фигурку злым взглядом. — Пятеро наших полегло и шостый, вона, доходит. Не довезем кубыть. Хлопцы все, как один порубаны. Зря…
Ревин поиграл желваками и рявкнул:
— Слушай меня все! Слушай и запоминай, добры казачки! Мои распоряжения не обсуждаются! В следующий раз за невыполнение приказа пристрелю на месте! Всем понятно? Вас, урядник, касается в первую очередь!..
Семидверный почернел лицом. Не оттого, что обещались пристрелить, этого он за свою службу наслушался, а оттого, что его Ревин обратился к нему на "вы", как, все равно, к какому висельнику. "Лучше бы уж в зубы дал, а то и впрямь пристрелит ведь, сатана".
— Виноват, господин ротмистр! Боле не повторится…
— Понятно!.. Понятно! — загудели казаки. — Не серчайте, ваше благородие! Подрастерялись мы малость. А про себя переговаривались:
— А наш-то, кажись, не промах! Вона, басурмана-то накосил обстоятельно, с душой…
Гром осадных орудий сотрясал землю. Полста жерл изрыгали пламя и дым, слали двухпудовые посылки. Над Ардаганом стояли черные столбы пожарищ – пристрелявшись, канониры клали плотно. Под развернутыми штандартами стояли штурмовые колонны пехоты: ждали приказа.