— И заметьте, — с Ревиным поравнялся Кормухин, попридержал, запыхавшись, поводья. — Ни одного посыльного из генеральского штаба. Ни одного!.. Это у нас всегда так, коли победа – так благодаря полководческому гению командования. А коли нет, то это ты виноват, полковник, нарушил, мол, предписанную диспозицию. Не желаете? — Кормухин протянул плоскую фляжку.
— Благодарю покорно, — Ревин отказался.
— Зря, — Кормухин от души приложился к горлышку. — Через полчаса протрубят атаку, — полковник вытер губы рукавом. — Я намерен оставить вашу сотню в резерве. Что вы думаете по этому поводу, ротмистр?
— Думаю, что моя сотня здесь не для того, чтобы стоять в резерве.
— Ваша стихия – быстрые фланговые удары, — Кормухин снова взвился. — Эта истина известна даже безусым юнцам! Путь туда, — полковник махнул стеком в сторону форта, — возлежит по телам. Вы желаете, чтобы я пустил казаков в лоб, в мясорубку?
— Это было бы глупо, — спокойно возразил Ревин. — Когда пехота возьмет на штыки первые редуты, мы ударим вот отсюда. — Ноготь постучал по планшетке. Место ровное, домчим впереди ветра. И никто нас там не будет ждать…
— Вы не прорветесь на укрепления – лошади переломают ноги. Ревин вздохнул.
— У нас довольно странная страна, вы не находите? Лошадей жалеют больше, чем людей… Мы спешимся, дойдя до редутов.
— Виданное ли дело! Казаков ссаживать с коней!..
— Решайте, — Ревин дернул плечом.
— Ладно, я послушал вас в большом, почему же не послушать в малом. Поступайте, как знаете…
— Слушаюсь! Мы сейчас сделаем вид что уходим, и к началу атаки выйдем на исходную.
— Добро, — полковник кивнул. И крикнул уже Ревину в спину:
— Удачи, ротмистр!
Тот улыбнулся и ответил вполоборота:
— К черту, ваше высокоблагородие!
Сказать, что от тылового набега сотни всадников зависел успех целого предприятия, значило бы покривить душой. Форт бы все одно пал. Русские превосходили числом раз в десять и не мытьем, так катанием все равно вынесли бы турка напрочь. При известном итоге открытой оставалась лишь цена вопроса: сколькими телами, закатанными в рогожку, предстояло на сей раз заплатить?
Ревин подозвал Семидверного и приказал довести до сведения каждого, что доскакать до редутов предстоит как можно более скрытней и тише. Урядник кивнул и перевел казакам с русского на общепонятный:
— Ежели хто из вас, сукины дети, вякнет хоть "ура", хоть там просвистит что-нибудь, вот этой самой рукой покалечу к разэтакой матери!..
До слуха долетел разорванный ветром сигнал горна. И, повинуясь ему, колыхнулись пехотные колонны, покатились серыми волнами. Стрелковые цепи окутались облачками выстрелов: солдаты стреляли, припадая на колено, перезаряжали и бежали дальше. Передние спотыкались, напоровшись на турецкий свинец, падали и набегавшее сзади море вбирало их в себя будто капли. Ревин не произнес ни слова, просто бросил лошадь в галоп, и следом, словно влекомая невидимыми нитями, сорвалась вся сотня. Кони нещадно рвали расстояние, изогнув навстречу ветру шеи, перепахивали копытами каменистую землю. Кобыла Ревина уступала в беге остальным лошадям и скоро его обошли с боков наиболее ретивые. За что и поплатились. Широкую полосу перед редутами, предохраняя себя от набегов конницы, турки утыкали острым железом. Тут были и обломки сабель, и старые косы, и трезубцы, изъеденные ржой, и бог знает что еще. Несколько передних лошадей полетели кубарем. Тотчас сверху, с укреплений раздалась редкие выстрелы, пролетело над головами пушечное ядро.
— Спешиться!
Коневоды уводили коней. Перепрыгивая через железные зубья, казаки бежали к редутам. Бежали вразвалочку, косолапо, ни дать, ни взять – кавалеристы. Наверху перекрикивались турки, слова уносило ветром, но даже не разумеющим по-турецки ясно было, что в голосах их сквозило отчаяние. Рядом с Ревиным цвиркнула пуля, упал, охнув от боли казак, схватился за перебитую ногу. Прошипел сквозь вымученную улыбку: