Вот, лежит Федюня у самой земли, через метелки травы поглядывает на Птаха. Тот в широкополой соломенной шляпе трясет колоды, не обращая внимания на роящихся пчел.
— Иди-тко сюда, — Птах приметил Федюню. — Чего схоронился-то там?
— Боюсь! — кричит Федюня. — Закусают!
— Ну, меня ж не кусают!
Деда и правда пчелы отчего-то не жалили. Не иначе, знает дед какой заговор или секрет. Верное дело, знает! Вот, намедни, завелись у соседки Матрены Судаковой осы, прямо в хате, у самой крыши. Лезут проклятые через щели, где гнездо их одному бесу известно – сруб старый, венцы рассохшиеся. И столищи их расплодилось, что во двор ступить нельзя. А если ухо к стене приложить, то слышно, как зуд изнутри идет. Вот и ходит Матренино семейство, кто с заплывшим глазом, кто с распухшей щекой. Просит Матрена Птаха, помоги, мол, старый. С пчелами ты, вон, ловко управляешься, а осы – они те же пчелы, только меда не несут. Покрякал Птах, поскрипел, но не отказал. Вырезал себе лозовый пруток и давай прутком этим ос на лету сбивать. Одну, другую, пятую, десятую. Так и перебил всех до единой. Как на такое дело решишься без заговора-то? Боязно Федюне. А уж больно охота медку пожевать. А еще больше охота в улей поглядеть, на пчелиное царство. Собрался Федюня с духом, пошел. Едва поднялся в рост, как засердились, зажужжали полосатые в уши. Стал Федюня от них отмахиваться, да тем еще хуже сделал.
— Ай! Дед! Жгутся мухи твои! — припустил Федюня в кусты поречки, только босые пятки засверкали.
— И-эх! Горе! — Птах прикрыл колоду рогожкой. — Видать придется тебе способ открыть, как с пчелой ладить, — голос сурьезный у деда, а сам в бороду посмеивается. — С кустов-то вылазь!..
Поведал дед, что на пасеке перво-наперво, стоять смирно надо.
— Хоть, — говорит, — на нос тебе пчела сядет, хоть куда ишшо. А уж сам шевелись неспешно, будто в меду густом плывешь.
Сыскал дед Федюне рубаху холщовую да длинные порты. Рукава и штанины тесемками подвязал, чтобы не могла насекомая внутрь забраться. А голову Федюнину белобрысую замотал косынкой. Не больно-то Федюне понравилось в платке ходить, будто девка.
— Дурило! — втолковывает Птах. — Дюже злит пчелу что шерсть звериная, что человечий волос. — Все, — говорит Птах, — пойдем.
— Как же? — встревожился Федюня. — Самое главное-то утаил от меня, дед! Заговор-то не открыл!
— Ишь ты! — задумался Птах. — Заговор ему!.. А никому не скажешь?
— Не, — помотал головой Федюня. — Могила!
— Тогда запоминай, — дед понизил голос. — Повторять не стану:
— И что, — Федюня спрашивает, — ни одна не куснет?
— Ну, такого, что б ни одна – не бывает! Заговор-то не на всех действует. Только ты уколы сноси терпеливо. Да не вздумай пчелу давить со зла! Не то весь рой кинется! Жало ногтем вынь, да поплюй на ранку.
Идет Федюня, голову в плечи втянул, кулачки сжал, заговор про себя долдонит. Отвернул Птах рогожку. Пахнуло из колоды густым медовым духом, да по лицу ветерок загулял от близких крыльев. Но никто Федюню не жалит – бережет его дедово заклятье! Заглянул Федюня в улей и обмер. Столищи там пчелы копошится – страх.
— Гляди, — говорит Птах, — каждая своим делом занята, как люди. Кто воду носит, кто меду просит. Кто соту строит, кто молодь поит… Эк вы, голубы, все склеили… Взял дед отточенный с обоих краев нож и полез голыми руками прямо в гнездо. Что-то пошевелил, подрезал, где-то волшебным словом припечатал и подает Федюне тонкую дощечку, всю сотами облепленную:
— А ну, держи!.. Да не бойся!
Взял Федюня рамку, а весу в ней, как в камне, медовая, стало быть. Смахнул дед пчел метелкой и велит:
— Эту неси в ларь. Да укрывай плотней.
А сам уже пустую дощечку в улей ладит. Все, что с рамок, то пчеловода прибыток. Многие пчел держат. Да только у местных станичников колоды цельные, неразборные. Чтобы из таких медок взять, пчелу по осени серой душить приходится. А у Птаха рои зимуют, по весне всей силой взяток берут. Поосвоился Федюня, пообвыкся, бояться-то и забыл совсем. Спорятся у них с дедом дела, скоро наполняется ларь.
— Теперь, — Птах говорит, — станем мед давить.
Понесли они ларь в избу, там прохладнее и пчела мешать не станет. В сенях у деда винтовой пресс. Кладешь в такой срезанную соту и начинаешь винт закручивать. Потек медок золотой, душистый, знай – кринки подставляй. Жмых дед в мешок отбрасывает. Перетопит его потом и продаст хоть в церкву на свечи, хоть купцам снесет. Как закончили, раздул Птах бокатый самовар, да чай сели пить. Эх! Навернул Федюня медку с калачом, аж треск за ушами стоял. Любит Федюня в гостях бывать, а у деда в особенности. Живет Птах небогато, но чисто у него в хате, прибрано. И угоститься чем всегда имеется. Разомлел Федюня от душистого чая да от сытости, осоловел. Закемарил маленько, руками щеки подперев. А когда проснулся, уж и стемнело за окном. Засобирался Федюня до дому. Да пустым не отпустил его дед, медку присовокупил горшок. Матери кланяться велел. Той ночью увидал Федюня странный сон, будто спит он, а закрытыми глазами, стало быть, сквозь веки, какие-то рисунки разглядывает. Больно хитрые те рисунки, все больше непонятные письмена да схемы на них. Мельчайшие подробности видит Федюня, а смысла разгадать не может. Cтал такой сон каждым разом повторяться. Уже и днем неведомые знаки перед глазами стоят. Задумается себе Федюня о чем-то, а рука уж сама что-то палочкой на земле выводит. Застал раз его за этим занятием дьяк. Скрутил ухо, ногами Федюнины каракули зашаркал, да велел с матерью на отчитку прийти, чтобы, значит, бесовы письмена отвадить. Потер Федюня распухшее ухо, плюнул зло и сложил в спину дьяку две дули: видал, мол, дядя, как ежики моргают? Да с той поры уже посторонних глаз таился, никому свои рисунки не показывал.