— Ну, ни пуха…
Господа накинули на плечи дрянные пальтишки и поспешили в третий класс.
Короткий, едва ли длиннее вагона перрон из мощеного булыжника затянуло поземкой. Из всех построек на полустанке – только полосатая будка смотрителя. Да он же единственный из всех встречающих. Покивал фонарем вслед ушедшему поезду, словно поп кадилом, окинул вороватым взглядом двух пассажиров и поспешил прочь.
— Эй, любезный! Постой-ка!..
Смотритель остановился, перетаптываясь с ноги на ногу, поджидал приезжих. Сам низенький, сгорбленный, весь какой-то пришибленный, форменная фуражка натянута по самые глаза, руки болтаются.
— Это что же? Жох-Пырьево?
— Пырьевка, — подтвердил смотритель. — Жох…
— А нет ли у вас здесь гостиницы или постоялого двора?
— Нету, — помотал головой смотритель и виновато опустил глаза.
— А буфет? Сельтерской воды бы нам пару… Что, и буфета нет?
— Нету.
— Вот те на, — посетовали господа. — А на постой стать у кого можно?
Смотритель неопределенно махнул в сторону десятка бревенчатых домишек и сделал движение уйти.
— Из кадастровой палаты мы… Земельные наделы, вот, перемерять…
— То мне дела нет, кто вы будете, — смотритель качнул фонарем. — Пойду я… Вечереет уже, — и покатился по узкой тропинке. Господа проводили смотрителя взглядом и переглянулись.
— Странный субъект, — отметил Вортош. С железнодорожной насыпи открывался унылый вид на окрестности. Кругом, куда доставал глаз, торчали из снега редкие гниляки, указывая на схваченные морозцем болота, места, богатые по осени клюквой, а летом, вероятно, изобилующие тучами комарья. Дома стояли рядком, образовывая подобие улицы, глядели скупыми наличниками, посеревшими от дождя, на колодезь с журавлем, курили печными трубами. Кое-где, опоясывая клинья земли, торчали покосившиеся остовы заборов. Поодаль маячил черной громадой просевший амбар на столбах. В крыше его зияли провалы, розвальни ворот вросли в землю. Ветер завывал в телеграфных проводах, постреливали от холода рельсы.
— М-да, неуютно здесь, — Вортош поежился. — Пойдемте, что ли в гости зайдем. Выбрав дом видом побогаче, постучали:
— Хозяева! Пустите переночевать! Молчание стало ответам приезжим господам.
— Может, не слышат? — предположил Ревин и затарабанил погромче. Результата никакого это не принесло.
— Или дома нет никого? — в свою очередь высказал догадку Вортош.
— Ага, печь топится, а дверь заперта изнутри…
— Так чего же они?
— А, ну их! Пошли к соседям!..
Но ни в соседней хате, ни через двор никто не открыл. Везде одна и та же картина: и снег на крыльце примят, и свет кое-где сквозь щели в ставнях пробивается, явно дома хозяева, явно слышат, но пускать постояльцев не желают. И нет бы пригрозить чем непрошеным гостям, так все молча, втихую.
— А вы заметили, Вортош, еще одну странность? — Ревин понизил голос. — Нигде не слышно ни одной собаки…
— Черт побери! А ведь правда!.. Что здесь творится такое? Сейчас, если не откроют, предлагаю идти на приступ. А то, чувствую, придется нам на улице ночевать, — Вортош решительно направился к последней от краю избе.
— Оп! Не так скоро! — Ревин удержал напарника за воротник.
— Что за выходки? — зашипел Вортош. — Извольте объясниться!
— Позвольте, я лучше продемонстрирую… Ревин вытащил из поленицы дровину и ткнул куда-то в снег. Лязгнул метал и железные зубья намертво прихватили полено, впившись глубоко в древесину.
— Гм… Медвежий, — отметил Вортош. — Благодарю!.. Ну, паразиты! — и задолбил кулаком в столешницу: – А ну, отворяйте немедля! Не то выставим окно!.. С той стороны послышались шаги, отодвинулся засов, дверь приоткрылась, и в щель просунулось ружье.
— Вот я те щас выставлю! Стукатун!..
Не дожидаясь развития событий, Ревин схватился за ствол и влетел в дверь плечом. Вроде бы без разбега, не сильно, но аккурат достаточно, чтобы уронить хозяина на седалище. В холодных сенях пахло кислой капустой, дровами и навозом. За дощатой перегородкой возились свиньи, лопотали разбуженные куры.
— Простите, что вот так врываемся, — развел руками Вортош, проходя без приглашения в дом. Однако тон его сильного сожаления не выдавал. Хозяин в овчинной безрукавке, немолодой уже мужик, разменявший по виду второй полтинник, поскреб недовольно кучерявую бороду. Сидя на земляном полу, смерил угрюмо непрошеных гостей.