Таким выкриком я попал сразу в две цели. Первая – это привлечение внимания к себе, а вторая – это возобновление рома в моём бокале. Подошёл Билл.
– Тебе обновить или что-то особенное? – спросил он с улыбкой.
– И то, и то.
Билли взял мой бокал и наполнил его заранее принесённым ромом. Поставив стакан, он вопрошающе уставился на меня. Мы встретились глазами. Такое добродушное лицо. Ни на что не претендующее, ничем не озадаченное. Билли был как раз тем человеком, про которого можно сказать «добрый малый».
– Ну, так что, ты говорил про что-то особенное? – с наивной улыбкой произнесло лицо напротив меня. Что это за лицо, доброе оно или злое? Кто оно или что? Пожалуй, с меня рома на сегодня хватит.
– Нил, ты в порядке? – поинтересовалось лицо. – Эй, ты чего? – сказал он и потрепал меня по плечу.
– Да, да… задремал чуток. Девушке за стойкой – бокал мартини, – встрепенувшись, произнёс я.
– Фух, ты так не пропадай, а то уж совсем тоскливо становится, – сказал Билл и с облегчением ушёл.
…Ночь. Такая сладкая и такая волшебная. Я стоял на улице и смотрел вдаль. В голове играл новоорлеанский джаз. Неоновые вывески мягко плыли в тумане и всё как будто застыло. Тихо подкрадывался третий час ночи, и я стоял у отеля «Челси» на 23-ей-стрит. Буржуазное, кирпичное, резко-красное здание стояло за моей спиной. Мой мозг затмила эйфория. Незаметно оказавшись дома (видимо, доехал на такси), я лёг в свою постель, как в первый раз. Всё было странным и возвышенным. Только в кровати стало ясно, что я устал до изнеможения. Во сне моё лицо изменилось в глупой улыбке.
***
Мы сидели на веранде. С той удивительной ночи прошло больше трёх месяцев. До конца марта осталась пара ночей. Часы на моём запястье показывали одиннадцать часов двадцать две минуты, но мы-то знали, что они врут. Сейчас было утро. Два часа дня, шесть часов утра – всё едино: утро тогда, когда ты просыпаешься. Так считал один мой друг, и сегодня я был полностью с ним согласен.
Веранда располагалась на одной из улочек между Пятой авеню и Мэдисон-стрит. За соседним столиком разразилась сцена: двое мужчин громко спорили на какую-то тему. Они поглотили всё моё внимание. Дебаты велись по поводу уже приевшейся всем телеграммы министра иностранных дел Германии. Один, что постарше, сидел к нам спиной. Он настаивал на немедленном вступлении нашей страны в войну. Мол, «объяснить этим немцам, как дела делаются!». А его оппонент, на вид – не более двадцати лет, упорно твердил, что депеша – это фальсификация, и что она как раз и выдумана, чтобы нарушить нейтралитет Америки. Это звучало бы достоверно, но не из уст этого юноши. Слишком он был слащав: чёрные волосы, полностью прилизанные, идеальный пробор, чистое лицо, и надменное выражение лица. Такие личности обычно всегда находятся близь тех, кого потом убивают или сажают в тюрьму. Одним словом, подстрекатель.
«Тьфу, зачем я только слушать их начал? Такое утро, и такие люди. Не сочетаемо. Надо быстрее забыться и запиться». Я сделал приличный глоток кофе, и весь мир вокруг меня стабилизировался. Опять пришло то состояние, которое убежало при виде соседнего столика. К слову, идейные соперники угасли и опять беззаботно беседовали.
– Ты помнишь, что завтра? – спросила Марлен.
– Да, завтра понедельник, – улыбаясь, ответил я.
– Какой понедельник, при чем тут вообще день недели? Завтра мы будем на корабле.
– А, точно, круиз.
Прямо рядом с нами просигналила машина. Марлен схватилась за мою руку.
– Тише, всё не так уж и плохо.
– Дурак, – сердито вымолвила она в сторону шофёра.
– Мне сон снился недавно, – начал рассказывать я и переменился в лице. Тоскливо стало.
Она посмотрела на меня.
– Лес, зелёный, древний. Спокойный такой, как будто застывший когда-то. А потом – страх и смерть. И продирающий холод, – я ушёл в воспоминания. – Лес переменился, как кадр на ленте: он стал страшен. Обгорелые, голые стволы торчали из чёрной земли. Словно другая планета – планета, на которой случился катаклизм. У нас же не может такого быть: здесь тихо, машины гудят, дети бегают, не может же где-то за океаном идти война. Это невозможно и это происходит. Лес был как кладбище целой эпохи. Я проснулся, как парализованный, – в поту и дрожи. Странный сон.
– Странно: лес, а потом такое, – вымолвила она. – Может и не война это – ты же её ни разу не видел.
– Ты права: сны ведь черпают себя из видимого в жизни, а значит просто дурной сон. И ни какая не война.