Мы молчали.
– Уплывём отсюда, – сказала она, – уплывём от новостей и людей, побудем только вдвоем. Хотя бы какое-то время.
Часть вторая.
Ветер снаружи продирал до костей: если бы я был на корме, меня бы точно продуло. Но, к счастью, я уже в каюте. Прибыть мы должны к вечеру, всего часов через двадцать. Для обычного человека это покажется долгим, но когда ты уже не первую неделю торчишь в океане, двадцать часов – копейки. Интересным образом переменилась жизнь. Сейчас я здесь, в каюте, а пару месяцев назад даже подумать не мог о подобном. Начиналась осень, пока ещё такая, которая бывает совсем неразличима с летом. Я всегда представлял свою поездку в Европу, во Францию, думал, мы вместе будем… с Марлен. Но сложилось всё совсем иначе, даже слегка иронично. Знать бы, как она сейчас там, в родном Бронксе. А может, она сейчас и не дома. Не хочу считать время, опять соотносить, вымерять, чтобы понять утро ли в Нью-Йорке или глубокая ночь. Плевать. Только пускаешь мысли в свободное русло, как сразу начинаешь сходить с ума от всеобъемлющей безысходности. На проклятых суднах нет телеграфных столбов, не летают сюда чёрные средневековые вороны. Вон, взять Оливера – нашёл же где-то что-то спиртное, напился, и лежит напротив в беспамятстве. Хорошо ему. Я б может тоже хотел, только без толку – это даже опасно. Трезвым легче контролировать мысли. И теперь даже поговорить не с кем, Оли хоть и глупый собеседник, но хотя бы какой-то.
Интересно, что смерть от пули мне никогда не нравилась. Хотя кольт и лежал под головой. Прикосновение пальцем к металлу, чёрному, лакированному – и всё, конец. Странная мысль, навеянная недавним случаем. Буквально вчера один выстрел забрал одного бойца. Прогремел он всего через три каюты от меня. Его решение или его поражение. Проиграл бой, не вступив в него. Хотя сражение началось ещё в Америке, когда мы узнали об изменении в воинской повинности. Восемнадцатого мая семнадцатого года мировая война стала мировой и для граждан Соединённых Штатов.
Я сидел в трюме, вой бьющихся волн был практически не слышен, редкие чайки тоже, а перед глазами – картина: край палубы, выкрашенный в серую краску, состоящий из металлического ограждения. Мокрого, холодного, и слегка ржавеющего с внешней стороны. Сверху его завершает стальная круглая балка, параллельно которой протянут канат, продернутый через огромные рым-гайки. Дальше, за борт, к телу судна прилегает верёвочная лестница, намертво прикрепленная к ограждению. Она была длинной: метров пятнадцать, насквозь промокшая, зелёно-жёлтая от морских бактерий, к концу вся заросшая водорослями.
Произошло вот что: парень, на вид стабильный и благоразумный, во всяком случае, лицо его источало именно эти психические качества, бросился за борт. Не однозначно конечно, может и слетел по-дурости, но уж очень это маловероятно. То, что было дальше, очень походило на помешательство. Здесь, в наших обстоятельствах, сам путь является проверкой на моральную стойкость. Закрытое пространство, изученное до дыр, непрерывная качка, и вдобавок, всю прошлую неделю стоял полный штиль. Обстоятельства ужасающие. Но самое гнетущие, что терновым венцом этого пути вполне может быть смерть. От пули или штыка, свистящего снаряда или обыденной на фронте дизентерии. Ведь как бы не убеждала нас пропаганда, но под нами ни земли родной не будет, ни цели ясной. А чего стоят россказни, про беспеременный западный фронт. В них можно не верить, но в условиях нашего круиза, они, как коррозия, разъедают склонный к апатии мозг.
Когда за парнем слезли ребята, он начал брыкаться, как обезумевший конь. Кричал что-то невнятное и плевался морской пеной. Пришлось оставить его висеть на лесенке в надежде, что он отойдёт. Он отвернулся, безумно вглядываясь в морскую пучину. Решили, что лучше пусть погибнет он один, нежели утащит за собой ещё одного-другого. Умирать такой смертью никто не хочет, и мало кому её пожелаешь.
Я лежу с закрытыми глазами, надо бы уснуть. Но мозг не дремлет, он и через закрытые веки видит картины. Бронкс и Манхеттен, и такой холодный Гудзон с тёмной, свинцовой водой. Окунуться здесь в мировой океан, уйти ко дну и вынырнуть там, возле дома. Не хочу всего этого… войны, смерти, одиночества.
Поутру его решили проверить, но его, дурака, там не оказалось. Надеялись, что как околевать начнёт – выползет. А он отпустил верёвки и ушёл в свой Гудзон. А может, и не дурак он. А может, дураки все мы, кто отважился шагнуть на борт. Глупцы, сорвавшие золотую ветвь в садах дочери Юпитера.
…Мне стало душно. Надо выйти на палубу, дышать в этой каюте больше невозможно. Любая вода может обратиться Стиксом, а любой правитель – это Харон для своих солдат. Хочу увидеть свою Марлен, она ведь ждёт меня.