– Погоди едва, – начал он, переводя дух. – Дай, хоть перед тобой… Совесть чиста будет… А то ведь секунда – и помрём все.
– Ну говори, бежал же зачем-то.
– В общем, слушай, не ходи туда, место странное.
Я насупился и сделал лицо человека, который готов слушать любой бред, ведь весь этот бред связан с его жизнью..
– Дай, я тебе быстро распишу, что да как было. – Его голос переменился, и он начал говорить, как будто вспоминал давнее прошлое, про которое вспоминать не хочется. – Пацанёнка я туда не посылал, просто по глупости начал с ним толк о том, кто и как отступал, а потом он ушёл, ничего не сказав. Я ведь, правда, там винтовку увидел, только не свою конечно, это я так, ему добавил, иначе бы не поверил. А он ведь зелёный совсем и падок в подобное верить, вдобавок, он своё оружие где-то протерять умудрился, чудак. Я, когда отступал, забрёл в этот домик, и у окна к подоконнику была приставлена винтовка эта злосчастная. Через проём её увидел, ринулся к ней, запнулся и влетел лбом в косяк, – он сдвинул копну волос и показал свежую рану в знак доказательства.
Наверное, он подумал, что я совсем ему не верю и считаю его сумасшедшим, коих здесь в достатке хватает. Но, во-первых мне было безразлично, что так идти, что эдак, а во-вторых, глаза у него были ясными, не было в них мути безумства, которая бывает у по-настоящему больных. Поэтому я ему поверил: здесь война, всякое случается, придём – посмотрим.
– Но суть в том, что проснулся я, как ото сна, и во сне видел страшное. Что-то такое неописуемое, что как глаза открыл, так и побежал без оглядки, подгоняемый самим чёртом. Так и было.
– Ладно, я тебе верю, но всё равно пойду туда, – глухо проговорил я.
– Если уж и после такого решишься, то удачи тебе, Ф… – он замялся, пытаясь вспомнить моё имя, хотя он не мог его знать.
– Эрик, – подставил я.
– Хорошо, а я Макс.
Мы пожали руки. Они были у него почти такими же, как у меня. Грязными, резаными и уставшими, только у него ещё потными. Он сжал мою руку и сказал: «Удачи Эрик».
В лесу, поднявшись на холм, я оглянулся. Сквозь деревья были видны дома: бельгийские, французские и даже немецкие. На этой смежной земле почти не было определённого национального стиля. Да и не важен он был. Особенно для обыкновенных обывателей, фермеров или лесорубов, каменщиков или скотоводов. Для тех людей, которые живут где-то в глуши и в отдалении от столиц, в лесах и горах. Для тех, кто словом «граница» обозначает конец своего участка или своей деревушки. Они жили здесь ещё до разделения земель линиями, обозначающими разные государства. Жили долго и больше жить не будут. Деревушка успела пару раз перескочить из одних кровавых рук в другие, такие же кровавые. Одна армия забирала её у другой, а потом следующая делала точно также, когда предыдущая ослабевала.
Сквозь берёзы светило солнце. Оно единственное наблюдало за всем в гордом безразличии, даже Швейцария была более сострадательна. Я развернулся и направился в чащу, дабы успеть вернуться засветло.
Стоя в березняке, в болоте, я увидел этот дом. Подойдя ближе, я убедился, что Макс говорил правду. Он очень точно описал дом. Точнее, остатки от дома. Крыши не было, стены первого этажа едва доставали до моего роста. О втором этаже и чердаке не шло и речи, все было разворочено снарядами. Дом был типичным для нашего времени. Странным выглядело только кладбище. Если дом был изодран и изломан, то кладбище было словно из другого мира. Каменный заборчик, обелиски, кресты – всё цело. Лишь пару отломанных досок виднелись у некоторых надгробий, которых словом было немного – меньше десяти. Даже вьюн, похожий на американскую пассифлору, казался свежим и обновлённым.
Я вошёл в дверной проём, миновал печь и увидел человека, сидящего у противоположного оконного проёма. В руках он держал винтовку. Его голова с красной фуражкой была наклонена вниз. Он был однозначно мёртв.
Это был тот самый безымянный солдат. Тот мальчишка, который поверил в сказания Макса. Что есть жизнь одного солдата на войне? Что есть жизнь неопытного и только пришедшего на фронт человека? Ничего… абсолютное ничего. Бесконечное количество таких невинных и безымянных душ покинули свои тела на этой войне. Что с того, что Макс наплёл ему эту белиберду? Какая разница? Разве Макс до этого мало людей убил?
Разница лишь в ценностях, отчасти созданных пропагандой: «Они – враги, их – убить! Эти – друзья, их – любить». И будешь героем за то, что убил сотню «врагов». А ведь ты убил таких же, как и ты. Ничем не отличающихся, по сути идентичных. И нет разницы между мной и этим пацаном, Максом или любым другим человеком, у которого в графе местожительства записана Австрия.