Разве он не был щедро вознагражден самым желанным образом за то отречение, которого она требовала? Разве она не была повелительницей его души, его совести, его жизни? Он чувствовал потребность снова стать перед ней на колени, отрешиться от всяких попыток сопротивления.
Затем он с ужасом повторял себе, что она уедет. Не окончательный ли это разрыв? Быть может, она не хотела сказать прямо, что не любит его. Он боялся сойти с ума от горя и беспокойства.
Не была ли уже признаком того, что он не в уме, его безумная попытка сопротивления?
Час прошел, он направился к отелю. Салон маркизы был уже почти полон.
При свете свечей блестели мундиры и костюмы придворных. Великосветское собрание. Все радостно встретили молодого человека, все жали ему руки.
Тут вместе с графом Тремовилем были офицеры, о которых он упоминал и которые принадлежали к главному штабу генерала Бурмона: маркиз де Трезек, барон Водеваль, граф Гишемон; старые эмигранты, с которыми Лорис был еще раньше знаком, когда рыскал по свету со своим дядей, бароном Тиссаком, все старички, которые верили с гордостью в несомненное возмездие в будущем.
От утренней размолвки с Тремовилем – никаких видимых следов.
Все разговаривали совершенно непринужденно, третируя узурпатора и его приверженцев самым смелым, дерзким образом. Вдруг раздался громко чей-то голос:
– Я стыжусь, что вижу в Париже этих негодяев, которые разбили австрийцев под Аустерлицем, пруссаков в Вене, русских под Москвой. Мое сердце возмущается при мысли, что эти разбойники проявили столько храбрости, столько пыла, такую выдержку в неудаче, которая со стороны других, а не этих чудовищ, была бы просто величественна. Какие разбойники!
Лорис быстро обернулся.
– Вы, милейший аббат! – воскликнул он, простирая к нему объятия. – Как я счастлив вас видеть! Как поживаете?
Аббат Блаш, – это был он, все такой же тоненький, в напудренном парике, во французском сюртуке, все такой же забавный, с профилем фантоша, с маленькими, мигающими глазками, – дружески обнял своего воспитанника.
– Да, да, это я сам! – проговорил он. – Я приехал посмотреть, как этот негодяй, – я подразумеваю Бонапарта, – выберется из этого дела. Это просто чудеса, какая-то дьявольщина это завоевание Франции от залива Фрежюс до колокольни Нотр Дам. Наш король, с подобающим ему величием, достоинством, конечно, не остался, чтобы его встретить на пороге дворца. Великолепно! С людьми такого сорта не знаются! Я знаю, что есть сумасброды, увлекающиеся этим беглецом, этим неисправимым человеком, который в два месяца организовал себе армию, с которой, чего доброго, добьется того, что народ его завтра провозгласит императором. Ведь это куча глупцов, которые не в состоянии понять, какими прелестями сопровождалось бы это нашествие! Все это, надо сознаться, не лишено сатанинского величия, и Франция бесспорно была бы самой прекрасной страной мира, если бы она не была так преступна.
И маленький аббат, с иронией, этим обоюдоострым оружием, так хорошо знакомым Лорису, распространялся о самых сумасбродных мыслях.
Он говорил вполголоса, повышая его только для бранных возгласов.
Все смеялись, делая вид, что одобряют его. В эту минуту произошло общее смятение. Вошел господин, царедворец на вид, лет сорока, худой, высокий, чрезвычайно изящный, все бросились к нему. Аббат Блаш, вместе с другими, направился в его сторону. Лорис остался один. Из любопытства он подошел ближе.
Новый гость со снисхождением, полным достоинства, относился к выражениям почтения, какое ему воздавалось, очевидно, по заслугам.
Лорис дотронулся до плеча Тремовиля.
– Кто это такой? – спросил он его на ухо.
– Разве вы его не знаете? – ответил так же тихо Тремовиль. – Это месье де Маларвик, один из самых верных слуг его величества, или, вернее, его поверенный, единственный, который в состоянии противодействовать влиянию Блакаса.
– А молодой человек, который с ним?
– Это его сын. Кстати, любезный друг, я вам дам один совет.
– Какой?
Тремовиль увлек Лориса к окну.
– Это величайшая нескромность, дайте слово, что вы никому этого не передадите.
– Ведь вы же меня знаете, Тремовиль.
– Даже мадам де Люсьен не скажете?..
– Даже ей. Отчего?
– Потому что… барон де Маларвик, как я слышал, по воле короля, – претендент на руку маркизы.
Лорис едва удержался, чтоб не вскрикнуть от гнева.
– Нахал! Да разве он не знает, что мадам де Люсьен уже дала мне слово!
– Извините, но я должен сказать, что слово, данное вам, слишком интимного свойства, это… обручение держалось в такой тайне, что даже я мог или должен был не знать о нем.