Он поднял ее на руки, опустил на диван. Они срывали друг с друга одежду так торопливо, словно боялись куда-то не успеть. Он провел языком по ее пересохшим губам и словно провалился куда-то глубоко-глубоко, откуда всплыть можно было только вместе с ней.
Прервал поцелуй, она приоткрыла глаза, притянула его к себе, шепнула в ухо:
—Иди же, иди, жизнь моя.
Он вошел в нее сразу, забыв все свои соображения по поводу бережности по отношению к девочке. Она лишь слегка вздрогнула в начале. Выговорить свое – все хорошо? – он не успел. Сладостный стон был ему ответом на так и не заданный вопрос.
Бережности не получилось, он брал ее жадно, словно возвращал что-то свое, что давно искал и наконец нашел и теперь ни за что не отпустит.
Она ответила на его финальный стон радостным содроганием. Он смотрел в ее лицо, оно было спокойным, умиротворенным, но она так и не открывала глаз. Он покрывал поцелуями веки, отстранялся, снова целовал их, и когда наконец ее ресницы дрогнули, она неожиданно быстро взглянула на него и при этом засмеялась, он увидел, что в темном медовом омуте засверкали такие знакомые ему солнечные блики.
— Солнечная моя девочка, — прошептал он, зарывшись в ее волосы, и блаженно вдыхая их запах. Солнце определенно было в ней, иначе откуда было взяться этим бликам? За окном шумел ливень, где-то вдалеке слышались раскаты грома, а у него было солнце. Свое. Отныне и навеки.
Если б он знал тогда, что никакого навеки не будет, и все закончится так буднично и так страшно. Но тогда им обоим казалось, что они бессмертны.
В Куршавеле все вроде бы постепенно наладилось, так ему показалось. Но она по-прежнему была чем-то подавлена. Она приняла его предложение, но расплакалась, когда он надел ей кольцо. Тогда он решил, что эти слезы от избытка эмоций. Он обманывал себя, ведь видел, что с ней что-то не так. Видел, но не хотел знать, ему так важно было, чтобы срежиссированная им сказка была сыграна до непременного хэппи энда.
В близости она была нежна, она отвечала ему, но скорее покорно, чем страстно. И это возбуждало его еще сильнее, она была для него хороша по-разному, всем хороша, и такая тоже. И он, идиот, тогда эгоистично существовал в своей сказке вместо того, чтобы попытаться понять истоки ее … грусти? Страха?
Он предпочел не впускать в себя все это. Но если сейчас он все так ясно помнит, значит не только видел, но и что-то осознавал?
— Осел, — выдохнул Денис, — осел и врун.
Память услужливо принесла ему еще порцию доказательств тому, что его самохарактеристика вполне соответствует реалности:
— Юлик, а твои родители …
— Я их не помню, они погибли, когда мне был год.
— Софико была твоей бабушкой?
— Родственницей. Сейчас никого нет. Все умерли.
Она отвечала на подобные вопросы обесцвеченным голосом, с интонациями робота. И после пары попыток что-то узнать о ее прошлом, он оставил их. Так всем, точнее, обоим было удобнее.
Похоже, что именно здесь таилась его роковая ошибка. Он предпочел не знать. Реальные жизненные проблемы Юльки, свою возможную помощь он принес в жертву такой желанной сказке.
Все же так хорошо, так восхитительно, а в прошлом изменить уже ничего нельзя, так зачем же бередить старые раны.
А вот она бередила. Но так, что омыла их своими слезами и залечила поцелуями. Она все знала — про отца, про маму, про их уход. Знала и про сентиментальные, но такие важные для него мелочи про бабушкину скатерть, про фикус, про чудовищ.
Он даже не помнил толком, когда он все это рассказывал, но она знала все в подробностях. Знала не только факты, но и его чувства, эмоциональные связи со всеми теми вещами, местами и событиями, как реальными, так и воображаемыми.
А он, получается, ничего знать не хотел. Так ведь легче — солнечная девочка, почти инопланетянка, никакого груза прошлого. Она пришла в его сказку и полностью ей соответствовала. Подарок судьбы, он его принял, да, он был благодарен высшим силам, только забыл о малом. О ней самой. О конкретной девочке, у которой «все умерли». И нет проблем.
Он сел, привалившись к стволу, закрыл лицо руками, и расхохотался, чтобы не зарыдать. Он никак не мог прекратить хохот, уже ставший судорожным, пока он не стал похож на конское ржание. Тогда Денис затих, но ржание продолжалось. Потом оно тоже стихло, и что-то теплое и мягкое нежно коснулось его лба. Он с усилием открыл глаза и увидел вплотную к своему лицу морду старого знакомца. Красавец вороной стоял над ним и неотрывно смотрел на него. В его темных глазах играли блики. Блики солнца, которого здесь не было.