- Какой вид ты примешь, попав в мир идеальный, неизвестно… Ты можешь быть там кем угодно… смотря, какое качество твоей души окажется сильнее в момент выхода…
- Ты не говорил мне об этом, - подумал я, почему-то обращаясь к луне.
- А зачем предупреждать такого крутого мачо, так сказать, супермена, о мелочах? – мамук рассмеялся, и мне захотелось прекратить этот смех ударом кулака. – Кулак не поможет, - продолжал издеваться невидимый собеседник, - я сейчас очень далеко, не достать. А у тебя, недостатки так себе, средненькие, лень, всеядность…
Он умолк.
Луна ласково улыбнулась мне, обещая, что всё будет хорошо, и жёлтым лучом гладила по голове, словно ребёнка. Засыпая, улыбнулся ей в ответ.
Утром меня разбудил голод. Я бы съел жёсткую солому, что служила постилкой, но мне не дали. Здоровенная оранжевая птица слетала с ограды и больно клевала макушку, стоило только потянуться к чему-либо, напоминающему еду.
- Проснулся, малыш? - ласково сказала старушка. Она, оказывается, давно стояла по другую сторону загона, облокотившись на изгородь.
- Жрать! – снова прорычало что-то внутри меня.
Старуха, улыбаясь, кивнула в сторону домика. Там, под большим навесом, был накрыт стол. Столько еды: булькающее в пряном соусе мясо – видимо, только что снятое с огня; зажаренный целиком поросёнок – его корочка – нежная и хрустящая, манила пряным запахом; хлеб, такой пышный и румяный; фрукты и овощи. Я встал на ноги, шатаясь, подошёл к изгороди. Слабыми руками вцепился в край прутьев и с опаской оглянулся на птицу. Она немного отодвинулась от меня и что-то брезгливо проклекотала.
Ноздри щекотал восхитительный запах, зверь в желудке взвыл, но изгородь казалась непреодолимой преградой.
- Малыш хочет кушать? – спросила старая вешалка, будто не понимала этого. Издевается, что ли? Тюремщица открыла дверцу загона и приказала:
- Выходи. Ты получишь еду.
Передвигая слоноподобными ногами и вытирая пот с живота, с трудом протиснулся в проход.
- Еды!!!
Кто-то внутри меня, о ком я почти забыл, подумал о том, что сейчас старуха наблюдает довольно мерзкую картинку. Словно со стороны увидел себя - протянутые вперёд ручки, слюна струей течёт изо рта, смачными каплями плюхаясь на живот. Увидел, как противны трясущиеся складки необъятного живота. На мгновенье возникло чувство отвращения к себе, но желудок зарычал, требуя пищи, и я забыл обо всём.
Большое тело протестовало, когда протискивался в узкий проход, захотелось вернуться назад, в загон – там оставалось много жесткой соломы, но стоило только подумать об этом, как хищная птица оживилась, взмахнула крыльями и, перебирая лапами по прутьям, стала быстро продвигаться ко мне.
Испугавшись, пробкой вылетел из загона и, стараясь быстрее переставлять ноги, понёс обросшее жиром тело к столу. Мимоходом отметил, что яблони ломятся от сочных плодов, что виноградные кисти налиты красной кровью будущего вина, что около домика старухи шикарный огород, засаженный чем-то, наверняка, вкусным. Толстенькие, в складочках, ножки, шли всё быстрее и быстрее. Взгляд стал горящим, восторженным, а желудок, превратившийся в страшное чудовище, удовлетворенно мурлыкал, переваривая пока только информацию, которую ему передавали глаза.
- Малыш, - все так же ласково сказала старая женщина, - Ещё никто не получал еду от тётушки Син, не заработав её.
И она протянула мне инструмент. Где-то в голове всплыло его название – лопата.
Желудок зарычал, разочарованно и злобно: “Жрать”! Глаза налились кровью, сердце охватила ярость. Кругом было столько всего, но злая старуха решила поиздеваться надо мной!
Я кинулся на тётушку Син, а птица – на меня. Она клевала макушку, выдирала клочья мяса с загривка. Показалось, что попал в мясорубку.
-- Ну, всё, хватит, - успокоила своего «цепного пса» старушка. Пернатая хищница взлетела на ветку ближайшего дерева и принялась чистить перья.
- Малыш, прежде чем ты получишь еду, ты должен вскопать поле, - старуха кивнула в сторону, и я увидел небольшой участок твёрдой, местами поросшей сорной травой, земли.
Злобно зыркнув на крылатую надзирательницу, взял ненавистную лопату – показалось, что она весила, по меньшей мере, тонну, и обречено поплёлся к полю. Дошёл до него, когда солнце стояло в зените, прожигая лучами разодранную макушку. Солёный пот, стекая в раны на плечах, делал мучения невыносимыми.
И этот проклятый голод!!! Желудок выл, требуя пищи. Скосил глаза на яблони, но там уже обосновался вездесущая мучительница. Птица склонила маленькую головку и, не мигая, смотрела на меня, готовая в любой момент кинуться на защиту хозяйского добра. Желудок снова взвыл, требуя, чтобы я плюхнулся на живот, выдернул те редкие травинки, что пучками росли на поле, и съел их. Стоило только подумать об этом, как оранжевая птица возмутилась, заклекотала. Я разозлился. Разозлился на птицу, на рычащий желудок, на вредную старуху и, послав всех куда подальше, вонзил в твёрдую землю острие лопаты. Но снова подставлять макушку и плечи под острые, словно лезвия ножей, когти, не хотелось. Пришлось смириться. Всего-то дел, что вскопать небольшое поле, и старуха накормит меня! Только эта мысль давала силы вгонять в жёсткую твердь остриё и выворачивать огромные пласты рассыпающейся, рыхлой и мягкой, как пух, земли. Интересно, почему же она тогда сверху покрыта столь твёрдой коркой, которую невероятно трудно пробить? Вдруг понял, что стал думать о чём-то ещё, кроме еды. Это наблюдение удивило, а вместе с удивлением пришло воспоминание о том, что ночью я с кем-то разговаривал, и этот “кто-то” смеялся надо мной. И ещё: пришло ещё одно понимание - ночной собеседник мне совсем не друг, скорее, наоборот, он мой злейший враг… Я попытался вспомнить кто он такой, но почему-то в голове всплывал круглый диск луны, заслоняя ускользающее воспоминание.