Лопата вонзалась в землю, монотонность работы помогала справиться с искушением, хотя зверски хотелось вытащить из земли пару червей и незаметно закинуть их в рот. Хотя, скорее всего, дело не в монотонности, это рыжая хищница, зорко следящая за каждым моим движением, уберегала от опромётчивого поступка. Ещё раз проверить на собственной шкуре крепость её когтей и клюва не хотелось.
Ещё чуть-чуть… Выворотил пласт земли, думая о еде. И ещё один – интересно, старуха посадит меня за стол или снова навалит в бадью отбросов? Ещё пласт – а какая разница, как именно будет выглядеть еда, потому что желудок снова взревел: “Жрать!!!!!!!!”.
Последний раз вонзил лопату в землю, и сказал:
- Всё… Всё! – заорал я – Я вскопал поле, дай мне еду!
Передо мной появилась тётушка Син.
- Оглянись, - приказала она.
Послушно оглянулся – за моей спиной была жёсткая, покрытая непробиваемой коркой, земля. Будто я и не прикасался к лопате, будто не выворачивал пласты земли.
- Как так, я вскопал поле… – прошептал из последних сил, умоляюще глядя на старуху.
- Значит, ты неправильно вскопал его, - лунолицая Син грустно вздохнула, - может, завтра поймёшь, как надо возделывать землю…
- А еда? – у меня не осталось ничего – ни агрессии, ни злости, даже голод, казалось, поутих. На душе было странно и, как-то по-детски, обидно.
- Нет работы, нет еды, - равнодушно ответила Син.
Рухнув на землю, заплакал. Наверное, всё-таки, от обиды. Надо мной кружила птица. Посмотрев на пернатую надзирательницу, твёрдо решил, что до утра она останется без развлечений! Я не доставлю такого удовольствия агрессивной твари, и просто буду спать.
Сверху смотрела луна. Ей, наверное, тоже казалось, что я, раскинув огромные руки и ноги, сплю на земле, не уступающей по твёрдости камню. Сплю на поле, которое только что безрезультатно вскапывал.
Но сон не шёл. Я плакал, слёзы оставляли солевые дорожки на сальных щеках, и не было сил на то, чтобы поднять руку и утереть их. Морщил лоб, мучительно пытаясь вспомнить, кто я такой и что же со мной случилось. Ведь я не всегда был таким. До предела напрягал мозги, но ничего не получалось – мысли по-прежнему текли вяло, ускользая от меня. Из глаз потекли слёзы. Желудок, было притихший, снова взревел, требуя пищи, но я ни как не отреагировал, и рёв прекратился. Вместо этого послышался тоненький, щенячий скулёж смирившейся с отсутствием пищи утробы. Ненасытное чрево немного поворчало и совсем затихло. Меня не интересовала еда, меня не интересовало ничего, кроме одного-единственного вопроса:
Кто Я?!!!!
Кто Я?!!!!
Казалось, что этот крик сотрясёт всё вокруг, сметёт фруктовые сады, по камешкам разметает домик тётушки Син, вырвет с корнями траву на холмах и закружит всё это смерчем! Но на самом деле с губ не сорвалось не звука – крик метался в голове, грозя расколоть её. И в правду, показалось, что череп сейчас треснет – треснет смачно, с таким громким, счастливым хрустом, какой раздаётся, когда лопается перезрелый арбуз.
- Такой маленький, а уже такое большое Я? - Ласково пожурил меня кто-то добрым голосом. Я открыл глаза – оказывается, мне снова улыбалась луна.
На меня снизошло блаженное спокойствие. Луна улыбалась, протягивая ко мне руки. Я потянулся навстречу. Она что-то шептала, покачивая осторожно, словно младенца, я почувствовал на губах молоко. Лицо тётушки Син куда-то пропало, теперь луна была темноволосой, зеленоглазой женщиной. Она кормила меня грудью. Я жадно глотал молоко, не чувствуя ничего, кроме любви к этому существу – женщине. Пропала боль, обида, ненависть – все те чувства, которые, что греха таить, испытывал я, думая о собственной мамаше. Откуда-то снизу, там, где распласталось на твёрдой земле тело, пришла мысль: “Значит, мать у меня всё же была…”, но новорожденному, которого качала в прозрачных серебряных лучах луна, эта мысль показалась странной и незначительной. Она отвлекала – отвлекала оттого, что являлось его сутью – мысль отвлекала от чистой, ни чем не замутнённой любви ребёнка. Безусловная любовь – вот что дарила мне луна, дарила, отыскав этот драгоценный подарок где-то глубоко в моей собственной душе.