— Тетя Ванесса, а вы ждете моего папу, да?
Ванесса внимательно посмотрела на девочку и улыбнулась:
— Пожалуй, нет. А почему тебя это интересует?
— Потому что, — чистосердечно ответила Лус, — вы хорошая. Но мне кажется… — Она не договорила.
— Что тебе кажется? — Ванесса серьезно смотрела на девочку. — Скажи, Дульсе. Для меня это очень важно.
— Мне кажется, что есть еще одна, — решительно сказала Лус. — Злая.
— Откуда ты это взяла? — спросила Ванесса. — Тебе кто-нибудь сказал? Или, возможно, ты что-то видела?
— Нет, — покачала головой Лус. — Мне только так кажется. Но я почти уверена. А вы?
— Мне тоже так кажется. И я тоже почти уверена. — Ванесса никогда не думала, что вдруг начнет откровенничать с ребенком. Но сейчас, глядя в серьезное лицо девочки, не жалела о словах, которые невольно вырвались у нее.
— Но что же делать! — воскликнула Лус. — Надо его спасать. Папа ведь такой… добрый. Он всем верит. Тетя Ванесса, вы что-нибудь знаете о ней? Хоть кто она?
Ванесса грустно посмотрела в широко раскрытые глаза девочки и, покачав головой, ответила:
— Этого я не знаю. Но я думаю, ты права, она нехорошая женщина. Впрочем, я не могу сказать ничего определенного. Рикардо, твой отец, никогда даже не упоминал о ней.
— Мне кажется, что он встречается с ней почти каждый день, — сказала Лус. — Вот и сегодня. Почему он не пришел домой сразу после работы? Тетя Кандида скажет, у него дела. Никакие это не дела, тетя Ванесса, это она! Он ходит к ней!
В этот момент в гостиную вернулась Кандида, и они прекратили разговор. Однако весь вечер Ванесса поглядывала на девочку с новым интересом. Она была почти уверена, что Дульсе не прочь видеть ее женой своего отца и потому настроена против соперницы. В этом она ошибалась.
А вот Милашку совершенно не волновал факт, что у Рикардо есть дочь. Она, конечно, знала об этом и даже видела ее фотографии, но ей и в голову не приходило, что эта совершенно чужая для нее девочка может интересоваться их отношениями. Хотя ей стоило бы уже задуматься о реакции семьи Рикардо, ведь он подарил ей обручальное кольцо и, таким образом, назвал своей невестой.
Нельзя сказать, чтобы Милашка безумно радовалась этому.
— Ченте, — выговаривала она своему дружку, который, в отличие от нее, с большим энтузиазмом относился к предстоящей свадьбе. — Мне все это отвратительно. Я сама себе удивляюсь, я вроде всегда хотела замуж за богатого, а теперь вот выхожу и почему-то не радуюсь.
— Но это же совсем не надолго, кошечка моя, — убеждал ее Пиявка. — Немного потерпеть, а зато потом будем жить в свое удовольствие. А то ведь, — он с досадой махнул рукой, — живем как последние… Опять денег нет.
— Ты же, как только деньги попадают тебе в руки, их тут же спускаешь. Будь ты хоть миллиардером, все растратишь за неделю. Нет, Ченте, мне этот брак как-то не по душе. Он ведь меня действительно любит, а я…
— Не ты первая, не ты последняя, кто выходит замуж по расчету, — философски заметил Пиявка.
— Если бы просто по расчету, — вздохнула Милашка. — Назвать человека мужем и знать, что его скоро убьют…
— Что-то ты стала слишком чувствительная, с чего бы это? — расхохотался Пиявка. — Вишь, сменила место работы и уже заговорила как благородная. Я тебе покажу это благородство. — Пиявка вдруг перестал хохотать и сунул Милашке под нос большой потный кулак. — Видела? Или ты живешь и делаешь по-моему, или вовсе не живешь.
Милашка промолчала.
Пиявка встал. Он был раздражен. Во-первых, его раздражали эти «слюнтяйские» разговоры — Милашке, видите ли, стало кого-то жалко. Но еще больше его угнетало другое — опять нет денег. Пиявка действительно ежедневно ходил в самые дорогие рестораны, накупил себе красивой модной одежды, но этого ему было мало, очень мало. А машина, причем такая, чтобы люди на улице восхищенно оборачивались, а квартира — не эта двухкомнатная конура, а большая, просторная квартира с шикарной мебелью или еще лучше собственный дом. На это нужны были деньги, много денег. У Пиявки же на сегодняшний день едва ли хватало на рестораны.
Он метался из угла в угол, как тигр в клетке.
— Нет, это дальше терпеть невозможно! — сказал он сквозь зубы. — Этот Саморра у меня быстро раскошелится. Видали, он мне не будет платить. Дело, мол, не сделано.
— Но это так, — добавила Милашка. — Мы же не оклеветали Линареса и не очернили, как обещали, вспомни, о чем мы договаривались.
— Верно, — еще больше разозлился Пиявка. — Но нам теперь это невыгодно. Куда выгоднее очернить этого Саморру или вообще отправить его на тот свет! Тебе нужен высокопоставленный муж! А то, что мы там ему обещали и не сделали, меня уже мало волнует. Пусть платит по счетам Густаво.
Пиявка вынул сигарету и закурил. На душе у него было скверно. Даже если удастся пощипать этого Саморру, деньги прибудут только через несколько дней, в самом лучшем случае послезавтра. А может быть, это затянется на гораздо больший срок. И что, все это время он будет вот так сидеть в четырех стенах, не имея денег, чтобы пойти поужинать? Пиявка ткнул сигарету в пепельницу.
— Херувим! — стиснув зубы, сказал он. — Этот-то что сидит, затихарился? Что-то давненько от него ничего не слышно. Как уехал в свою Гвадалахару, так и пропал. Он что же думает, я ему дал материал на эту бабу и он теперь может сам ее разрабатывать, а мне — фиг? Не выйдет! — Пиявка ударил кулаком по столу, а затем, как будто приняв решение, сел у телефона и начал набирать какой-то номер, судя по всему, междугородный.
Милашка внимательно следила за ним. Как это ни покажется странным, у нее в голове едва ли не в первый раз мелькнула мысль: «Неужели от меня ему всегда были нужны только деньги? Ведь он готов меня выдать замуж за кого угодно, хоть за Саморру, если будет надеяться на выгодный куш». Остается только удивляться, как это не пришло ей в голову раньше, когда он спокойно смотрел, как она уходит то с одним, то с другим клиентом в «Твоем реванше», лишь бы эти мужчины хорошо платили.
Пиявка не замечал ее внимательного взгляда. Он был уверен, что Милашка как была, так и останется его верной рабыней, которая готова выполнять любые его приказания и прихоти. Сейчас он был озабочен другим. Как добраться до Херувима. Надо узнать, чем он там занимается.
Трубку на другом конце провода сняли, и Пиявка, к своему облегчению, услышал знакомый хриплый голос Херувима.
— Алло, я вас слушаю.
— Привет, Эдуардо Херувим, — насмешливо сказал Пиявка. — Как дела, как живешь? Давненько не имел от тебя сведений. Хоть бы весточку послал, а то уж я и соскучился по тебе. Думал, уж не послать ли к тебе кого-нибудь из моих мальчиков, чтобы они узнали, как ты там, не заболел ли?
— Ну что ты, Ченте, зачем так беспокоиться, — примирительно ответил Херувим. — Ты хочешь свои проценты? Пожалуйста. Мы, кажется, договаривались о половине?
— Да, — ответил Пиявка. — Значит, тебе удалось найти эту дамочку?
— Без всякого труда, — усмехнулся Херувим. — Здесь она птица известная. Держит громадный цветочный салон на одной из главных улиц. Так что с первого же раза выложила мне миллион песо. А теперь готовится передать еще десять — ни больше ни меньше, так что шесть лимонов твои.
— Погоди, — медленно проговорил Пиявка, мысли в его голове бешено скакали. — Ты ее чем прижал-то?
— Да ты что, забыл? — искренне удивился Херувим: Пиявка обычно никогда ничего не забывал. — Ты же сам мне дал эту фотографию. Там она с мужем, как его, Рикардо Линарес. Так вот, пока муженек ее слезно оплакивает, думая, что она погибла, она преспокойно живет себе в Гвадалахаре, сменив имя. У нее теперь французская фамилия — Роза Дюруа, это вам не какая-то простецкая Роза Гарсиа.
— Она его жена! — воскликнул Пиявка, ведь он послал Херувима в Гвадалахару, когда плана относительно женитьбы Линареса не было и в помине. — Как скверно! И официального развода, конечно, не было.
— Конечно, — подтвердил Херувим. — Для этого ей пришлось бы объявиться, начался бы суд, ребенка еще неизвестно кому присудили бы, сам понимаешь.