— Тебе не нужно помочь с математикой? Или ты сама решила?
— Да нет, как-то все непонятно, — сказала Дульсе. — Помоги, пожалуйста.
Таким образом этот вопрос был улажен. Правда, иногда помощь Энрике выражалась в том, что он давал Дульсе списывать домашнее задание, но Дульсе успокаивала себя тем, что, раз ее примерная сестрица такое себе позволяла, значит, ей и подавно можно.
С английским было сложнее. Учительница недоумевала, что стряслось с ее лучшей ученицей, куда девалось ее прекрасное произношение. Она даже собиралась поговорить на эту тему с мамой девочки, но, к счастью, у нее пока не хватало времени.
Но хуже всего было с хором. В первые дни после возвращения из Мехико подружки каждый день звонили Дульсе домой. Им хотелось поговорить о поездке, обсудить разные подробности, а Дульсе отделывалась односложными ответами. Все недоумевали, что случилось с такой всегда общительной и разговорчивой Лус. В первое время можно было сослаться на больное горло, из-за которого нельзя ни говорить по телефону, ни петь. Но этот предлог через несколько дней перестал срабатывать. Среди девочек, поющих в хоре, поползли слухи: Лус зазналась.
— Надо же, какая! Получила премию и теперь считает, что мы для нее недостаточно хороши, — говорила Мария Элена.
— Воображает теперь, — вторила Кармен. — Представляешь, я слышала, как ее мамочка говорила дону Антонио, что у нее эмоциональный стресс или как его там.
— Стресс, ха-ха! — насмешливо отозвалась Мария Элена. — Просто она считает, что она такая гениальная, что ей теперь работать не надо.
Это мнение быстро дошло до одноклассников Лус. Дульсе стала замечать, что восторженное отношение первых дней сменилось насмешливостью. Она ужасно страдала из-за этого. Наконец, в один из дней Мария Элена с явным ехидством сообщила Дульсе, что сольные номера Лус теперь репетирует Кармен и с успехом исполнила два из них на концерте в прошлое воскресенье. Только Энрике оставался верным другом. Он был даже рад, что Лус теперь не занята через день на репетициях и может чаще проводить с ним время после школы.
Словом, Дульсе чувствовала, что с каждым днем ей все труднее носить маску. Но она не могла решиться на то, чтобы все рассказать матери. Кроме того, в этом случае она бы подвела сестру. Но иногда ей казалось, что с каждым днем она все больше запутывается и не знает, как выбраться из этого положения. Она уже стала скучать по отцу, по маленькому Тино, по подругам в школе. И даже тетя Кандида издалека представлялась заботливой и добродушной. Даже ее Дульсе теперь повидала бы с удовольствием. Но при этом Дульсе ни за что не хотела бы расстаться с матерью. С того дня, как она познакомилась с мамой, для нее как бы началась новая жизнь. Значит, оставалось только одно: сделать так, чтобы все они могли быть вместе.
Но это было гораздо легче задумать, чем исполнить. В данную минуту Дульсе находилась на кухне, где Томаса просила ее приглядеть за обедом. Сама она сразу вышла, и Дульсе не успела спросить у нее, что именно от нее требуется. Сейчас она рассеянно смотрела в окно, машинально рисуя что-то в своем блокнотике, который она постоянно носила с собой. Между тем на плите выкипал суп и подгорало жаркое. Дульсе очнулась только тогда, когда почувствовала ощутимый запах горелого. Она кинулась к плите и выключила огонь, но не могла сообразить, что делать дальше.
В этот момент вошла Томаса.
— Что это у тебя тут горит? — спросила она.
— Да так, я задумалась и не заметила, — испуганно сказала Дульсе.
— Да уж видно, что задумалась. Раньше ты такой рассеянной не была, — проворчала Томаса.
Она подошла к плите, стала отскребать выкипевший суп и переворачивать пригоревшее жаркое. Дульсе лишь беспомощно смотрела на нее.
— Прости, пожалуйста, Томаса, это все из-за меня. Я такая рассеянная.
— Разве в одной рассеянности дело? Раньше тебе и говорить не надо было: ты и на кухню бежишь, хлопочешь, и по дому что надо сделаешь, мы с мамой на тебя не могли нарадоваться. А теперь все книжки, да телевизор, да по улицам слоняешься. Вот и дон Антонио на тебя обижается. Он столько сил на тебя положил, чтобы тебя выучить, на конкурс подготовить, а ты теперь капризы свои проявляешь. Разве же так можно?
Дульсе почувствовала, что сейчас заплачет. Ей стало так обидно и одиноко. Разве может она объяснить Томасе, что старается, что она уже совсем не та девочка, которая несколько недель назад выбежала из дома в Мехико, попрощавшись с тетей Кандидой? Ей казалось, что за это время она прожила целую жизнь. Она стала гораздо внимательнее к людям, которые ее окружают, и ей казалось, что теперь она больше их понимает. Она и по дому теперь делала не в пример больше, чем в свои прежние дни. Но, несмотря на это, все выходило как-то нескладно, и Дульсе так часто чувствовала себя виноватой.
Она больше не могла удержаться, и по щекам ее покатились слезы. Дульсе начала вытирать их и выронила свой блокнот с набросками. Томаса подняла его и взглянула на раскрытую страницу. И замерла в изумлении. На листочке блокнота Дульсе простой шариковой ручкой делала по памяти наброски портретов. Сходство было поразительное. Томаса с удивлением увидела, насколько верно девочка подметила ее черты и передала их в рисунке. Рядом был набросок лица Розы с ее пышными волосами, живыми, выразительными глазами и губами, которые, казалось, готовились улыбнуться. Но Томасу поразило другое. Радом с портретом Розы был нарисован портрет мужчины средних лет с волнистыми волосами, с небольшими усиками, лицо было приятное и доброе. И этого мужчину, нарисованного в блокнотике девочки, Томаса явно знала. Это был не кто иной, как муж Розы Рикардо Линарес.
Конечно, странно было бы так реагировать на детский рисунок. Но дело в том, что Лус нарисовала так точно, что ошибиться Томаса не могла. Если, конечно, это была Лус. Никогда раньше она не проявляла живописных талантов. Никогда раньше… Томаса остановилась.
— Кто это? — спросила она у девочки, показывая на портрет Рикардо.
Дульсе молчала.
— Твой отец? — спросила Томаса.
Девочка кивнула.
— Понятно. Виделась с ним в Мехико?
Дульсе опять кивнула.
— То-то я смотрю: вроде и моя девочка, а вместе с тем другая.
Дульсе больше не могла молчать:
— Томаса, я Дульсе Мария.
Томаса обняла Дульсе и прижала к себе.
— Деточка, как хорошо, что ты нашлась. Мы же думали, что ты погибла при землетрясении. Тогда мама твоя сознание потеряла, нас быстро в больницу отвезли. Лус-то у меня на руках была, а тебя тетя Кандида схватила, и только мы тебя хотели забрать, как начались подземные толчки, все смешалось, и ничего не стало видно. Нам показалось, что ты попала под обломки.
— Мне потом папа рассказывал. Они тоже думали, что я погибла, а большая плита упала от меня в нескольких сантиметрах. Меня только оглушило. Они меня потом увидели. А папина сестра старшая тогда погибла.
— Помню, помню я эту Дульсину. Нехорошо так говорить о покойных, но она недобрая была женщина.
— Я так и подумала по разговорам взрослых, хотя мне никто, конечно, прямо не говорил. А вот тетя Кандида очень добрая. Она меня как родную воспитала.
— Ну понятно. Она всегда хотела ребеночка иметь. Надо же, как в жизни выходит. Роза тут убивалась, все глаза выплакала, что ребенка лишилась, а ты там столько лет без матери росла. — И Томаса опять крепко прижала к себе девочку, как будто боясь потерять ее снова. — Погоди, — вдруг сказала она. — Ты, значит, к нам заявилась, чтобы с мамой познакомиться, а наша-то Лусита, выходит, у вас осталась?
— Да, Томаса. У нее все в порядке, я от нее письмо получила.
Томаса засыпала Дульсе вопросами, и девочке пришлось рассказать ей все с самого начала, с той минуты, когда она впервые увидела свою сестру на экране телевизора.
— Ну и ну, вот вы какие бедовые оказались, — качала головой Томаса.