— Так мы же близнецы. Я читала в одной книжке, что близнецы всегда очень хорошо понимают друг друга. Мы как только начали разговаривать, сразу почувствовали, как будто давно знакомы.
— Вот чудеса-то, — вздыхала Томаса. — Хвала Пресвятой Деве Гвадалупе, что тебя уберегла.
— Томаса, но объясни, пожалуйста, почему вы с мамой не вернулись домой?
— А это уж тебе мама сама расскажет. Да что же мы тут сидим. Надо скорее звонить ей на работу и сообщить про тебя.
Дульсе испугалась:
— Нет, Томаса, миленькая, не надо ничего никому говорить, а то все испортим!
— Да что же мы испортим, глупая девочка?
— Понимаешь, во-первых, мы с Лус дали друг другу слово действовать заодно. Но это не главное. Мы хотим, чтобы папа и мама были вместе.
— Да кто ж этого не хочет? — вздохнула Томаса.
— А ты уверена, что, если мы сейчас все выложим маме, она сразу решит вернуться к папе?
— Уверена? Ну как сказать? Наверно, захочет.
— Понимаешь, надо ее как-то подготовить. Лус писала, что у моего папы сейчас появилась какая-то знакомая женщина.
— Выходит, он опять за старое? Тогда Розе не будет с ним счастья.
Дульсе опять чуть не заплакала.
— Ну как ты не понимаешь, Томаса! Папа очень хороший, просто замечательный. Он так тосковал по маме. И вообще он в сто раз лучше, чем этот надутый сеньор Наварро, который к нам приходил.
— Ну-ну, девочка, я же не хотела тебя обидеть. Я сама больше всего на свете хочу, чтобы у твоих родителей все наладилось. Просто мне кажется, это им самим придется решать.
— Хорошо, Томаса, но я прошу тебя: не говори маме ничего сейчас. Я хочу дождаться еще письма от Лус. Давай подождем хотя бы до того, как пройдет этот бал: мама из-за него сейчас так занята, ей и так забот хватает. Ну пожалуйста.
— Ладно, — сказала Томаса, — я десять лет молчала, помолчу еще несколько дней. Только я тебе скажу, что я думаю: от этих секретов одни только беды.
— Я сама не люблю секретов. Обещаю тебе, что сразу после бала мы все расскажем маме. Только ты мне поможешь, потому что одна я боюсь говорить.
— Ладно, глупышка, — сказала Томаса и снова поцеловала девочку.
ГЛАВА 44
Утром Эрлинда как ни в чем не бывало подала мужу завтрак. Тино еще спал. Смотря в ее усталые глаза, Рохелио понял, что больше не может играть в эту игру.
— Эрлинда, дорогая, скажи, что с тобой? — снова уже в который раз спрашивал он.
Но жена вновь лишь покачала головой, не желая идти на откровенность. Рохелио вздохнул. Он совершенно отчаялся. А чего стоит вчерашнее происшествие — деньги исчезли и вдруг появились снова. Значит, она брала их, но зачем? А почему вернула? Тот, кому они предназначались, отказался взять их, не пришел? Рохелио терялся в догадках. Но заговорить с женой напрямик он все же не решился.
Однако, приехав на работу, Рохелио почувствовал, что не в силах больше выносить эту атмосферу таинственности и неизвестности. Он набрал номер дома Линаресов. Эрлинда утверждает, что была там вчера, потому что они вместе с Тино решили отвезти домой Дульсе, которую случайно встретили на улице. Проверить это было очень легко.
— Кандида, дорогая, — сказал Рохелио, когда сестра сняла трубку, — это говорит Рохелио.
— Очень рада слышать тебя, — защебетала Кандида, — давно ты у нас не появлялся, с самой Пасхи. Совсем забыл нас. А у нас новости — Дульсе теперь занимается с преподавателем консерватории. Но Эрлинда, наверно, уже рассказала тебе об этом. Она ведь была у нас вчера. Они с Тино встретили Дульсе в городе и решили довезти домой.
Рохелио вздохнул с облегчением. По крайней мере, этот факт имел место. Как хорошо, что не пришлось ничего спрашивать у Кандиды, а она все выложила сама. Иногда болтливость старшей сестры оказывалась полезной. Он хотел было как-нибудь вежливо закончить разговор, но не тут-то было. Кандида, которая все время сидела дома, очень любила поговорить по телефону.
— А что с Эрлиндой? — тараторила она и, не дожидаясь ответа, продолжала: — Бедняжечка, она такая бледная, так плохо выглядит последнее время. А ведь еще недавно была такая цветущая женщина. Что с ней? Вчера о чем-то они говорили с Рикардо.
— С Рикардо? — удивился Рохелио.
— Да, — ответила Кандида, и в ее словах сквозило возмущение, что разговор шел втайне от нее. — Заперлись у Рикардо в кабинете и о чем-то шушукались. Не иначе она просила у него денег.
— Почему ты так думаешь? — потрясенно спросил Рохелио.
— У нее был такой вид, — ответил Кандида, — и к тому же она была такая задумчивая, рассеянная, так что даже забыла у нас свои журналы.
— Какие журналы? — спросил Рохелио, похолодев.
— Модные журналы и выкройки, — ответила Кандида.
Она еще что-то говорила, но Рохелио ее почти не слушал. Теперь все встало на свои места. Эрлинда не встречалась ни с какой Урсулой, это был только предлог, чтобы уйти из дому. Деньги она кому-то отдала, а на их место положила другие двести тысяч, которые взяла у Рикардо.
— Спасибо, Кандида, — неловко закончил Рохелио разговор с сестрой. — Я как-нибудь обязательно загляну к вам.
Повесив трубку, он тут же набрал рабочий номер брата. Рикардо, к счастью, снял трубку сам.
Рохелио не стал ему ничего объяснять. Он решил встретиться с Рикардо лично и все ему рассказать. Он больше не мог копить эти подозрения в себе.
— Мы могли бы встретиться с тобой часов в шесть? — спросил Рохелио. — Поверь, по телефону мы все равно ничего не решим… Мне очень тяжело, Рикардо.
Рохелио казался настолько взвинченным, что Рикардо не смог ему отказать, хотя у него самого было множество неприятностей, взять хоть эту вчерашнюю выходку Дульсе. Но, помня о странном поведении Эрлинды, он согласился встретиться с братом после работы в шесть.
— Фуэнсанта! — услышала Фуэн громкий голос своего шефа. Она сморщила хорошенький носик, но немедленно поднялась из-за стола, поскольку привыкла немедленно подчиняться.
— Я слушаю вас, дон Федерико, — сказала она, входя в кабинет.
— Фуэн, милая моя, — сказал Саморра, и голос его прозвучал почти ласково, что заставило Фуэн насторожиться. Когда Крокодил начинал говорить таким голосом, это не предвещало ничего хорошего.
— Да, дон Федерико? — спросила она, и ее голос дрогнул. — Что вам угодно?
— Мне угодно узнать, видела ли ты вчера, как Пончо разговаривал с кем-нибудь здесь, в «Паломе»?
— Да, — ответила Фуэн так, как обещала Пончо. — Когда я подошла, они уже сидели. И я почти ничего не слышала, хроме того, что они упоминали какого-то Густаво.
— Так… — сказал Федерико Саморра, а затем вдруг сделал то, чего Фуэнсанта ожидала менее всего. В его руке внезапно появился револьвер, дуло которого было направлено прямо на нее. — А теперь, девочка, — спокойно сказал шеф, — ты расскажешь все, как было на самом деле. Итак, я слушаю.
Дрожащая Фуэнсанта призналась, что ничего не видела, а рассказала эту историю, потому что так сделать попросил ее Пончо.
— Он сказал, что иначе вы ему не поверите, — пробормотала Фуэнсанта.
— Логично, — усмехнулся Саморра. — У меня, кажется, есть все основания ему не верить. Мальчишка! Решил шантажировать и кого? Меня!
— Шантажировать вас? Этого не может быть! Чтобы Пончо… У него такая тонкая, благородная душа…
— Вот как ты считаешь? — сказал Саморра. — Да ты не влюблена ли в него? А? Отвечай! — крикнул он, видя, что Фуэнсанта не отвечает. — Говори!
— Я… — бормотала Фуэн, широко раскрытыми глазами глядя на наставленное на нее дуло револьвера.
— Я все понял, — спокойно сказал Саморра, пряча оружие, — значит, вы были любовниками. Как же я раньше не догадался? Все эти постоянные отлучки вместе. Ну да теперь все равно. Он бросил тебя, твой благородный рыцарь, подставил и бросил.
Фуэнсанта зарыдала. По щекам потекла размазавшаяся тушь. Прическа растрепалась.
— Можно, конечно, считать, что для тебя разочарование в любовнике — достаточное наказание само по себе, — рассуждал вслух Федерико Саморра, — но лично я так не считаю. Я не люблю, когда меня предают. Иди.