— Ну пригласи, если хочешь, этого своего Эдуардо. А мне, ты же знаешь, и пригласить-то некого.
— А что, это идея,— оживилась Лус.— С Эдуардо куда интереснее. Пока ты будешь разглядывать всякие старинные фронтоны и антифризы в стиле барокко и рококо, мы будем целоваться.
Дульсе промолчала. Она не одобряла поцелуев в людном месте. Даже в Париже, где, казалось, сам воздух напоен любовью, открытые проявления чувств ее всегда шокировали. Она не понимала, как это люди могут обнародовать то, что должно принадлежать только двоим.
По правде говоря, и Лус завела речь о поцелуях больше для того, чтобы раззадорить сестру, нежели всерьез. При всем своем кокетстве и легкомыслии она никогда не заходила на людях слишком далеко. Как-никак и в ее жилах текла кровь гордой Розы Гарсиа, к тому же она воспитывалась матерью, в отличие от Дульсе.
Да и Эдуардо Наварро сама респектабельность, не то что шалопай Пабло. Если хотелось зайти перекусить, Эдуардо всегда выбирал самый престижный ресторан, тогда как Пабло предпочитал открытые веранды бистро. Нет, Эдуардо ни за что не будет целоваться посреди площади. Признаться, именно это и нравилось в нем девушке. Мужчина, на которого можно опереться, серьезный, надежный.
— Не обижайся, я шучу.— Лус чмокнула Дульсе в щеку и набрала телефонный номер. — Алло! Эдуардо? Немедленно приезжай... Конечно, дело очень, очень срочное. Ты разбираешься в архитектуре эпохи классицизма? Отлично. Ждем.
Лус бросила трубку:
— Ну как, Дульсита, ты наконец довольна?
Да, наконец Дульсе была довольна.
Они втроем не торопясь шагали по улицам Мехико, и она с наслаждением впитывала в себя атмосферу родного города.
Эдуардо поморщился было, когда узнал, что идти придется пешком, однако возражать не стал. Он вообще почти никогда не перечил Лус, стараясь не только выполнить, но и предупредить любое ее желание. Что ж, пешком так пешком, хотя это и глупо, когда можно с комфортом ехать на мягких сиденьях автомобиля. Но желание женщины закон, особенно такой женщины, по отношению к которой у тебя серьезные намерения.
Лус глазела на прохожих и яркие витрины. Ей нравилось улыбнуться пробегавшим мимо мальчишкам с футбольными мячами под мышками, погладить рыжую коротконогую таксу, которую вела на поводке пожилая дама, вспугнуть стаю голубей с тротуара.
А Дульсе, напротив, была вся погружена в себя.
Она чувствовала Мехико как единое целое, она сливалась с душой города. Наверное, больше ни в одном государстве мира нет такой странной, разноликой столицы, где современность столь удивительным образом соединялась бы с далекой древностью.
Взять хотя бы площадь Трех Культур, где в единый ансамбль гармонично сливаются постройки древних ацтеков, соборы колониального периода и современные высотные здания. Дульсе казалось, что площадь чем-то похожа на нее. Она тоже чувствовала в самой глубине своего существа нечто архаичное, магическое, таинственное, что было сродни мрачноватым камням древнеиндейских храмов. Эти глыбы были свидетелями былого процветания, борьбы, упадка и нового возрождения.
Дульсе понимала драматическую историю Мехико.
Когда-то здесь господствовала великая тольтекская культура, темная, мистическая, исполненная колдовства. По преданию, тольтеки тесно общались с духами умерших предков и сами умели путешествовать в иные, загробные миры. Они оставили после себя гигантские монументальные сооружения, как, например, древняя пирамида в Куикуилько, которую ныне окружает городской район Тлальпан. Но тольтеки будто бы настолько увлеклись своими потусторонними обрядами и ритуалами, что реальная, человеческая жизнь стала казаться им ненужной, неинтересной, бессмысленной. И когда на них напали воинственные, хорошо вооруженные племена науа, тольтеки не смогли оказать сопротивления и их цивилизация была практически полностью уничтожена.
«Не грозит ли мне такая же опасность?— с грустью размышляла Дульсе.— Быть может, Лус права, утверждая, что жить надо легко, в свое удовольствие? Но что же делать, если как раз самое большое удовольствие для меня — думать и мечтать? Я всегда немного завидовала отшельникам, которые удаляются от людей для поста и молитвы. Но в это же время я не могла бы всегда вести такой образ жизни. Как хочется мне иногда быть в центре внимания, очаровывать, пользоваться успехом! Порой кажется, что я этого почти добилась, а потом — увы! — вновь наступает одиночество. Нет, наверное, надо как-то упорядочить свою жизнь. Но как? Выстроить бы ее вот так, ступенька за ступенькой, по образцу вот этих ацтекских сооружений!»'
На месте разрушенных тольтекских храмов ацтеки выстроили собственный город, назвав его Теночтитлан. Он был основан уже в нашем тысячелетии, в 1325 году после Рождества Христова. Но спустя двести лет и он был разрушен — на этот раз испанскими завоевателями. Но вновь возродился из пепла, точно мифическая птица Феникс. На этот раз это уже был Мехико, столица колонии Новая Испания, а затем, после падения колониальной системы — столица независимой Мексики.