— Не могу понять, чему вы радуетесь, сержант, — недовольно заметил Гарбанса. — Можно подумать, вы на ипподроме и поставили на лучшую лошадь.
— А по-моему, радоваться стоит, — продолжая улыбаться, возразил сержант. — Шеф Манкони сделал за нас нашу работу. Мы же планировали на этот месяц операцию по разгрому группировки Пикарона. А за нас это сделали другие люди.
— Не люди, а преступники, не забывайте, сержант, — продолжал хмуриться комиссар. — Наша задача — очистить город от организованной преступности, а сейчас мы только отдалились от цели. Шеф Манкони теперь приобрел огромную силу. — Комиссар помолчал. — Много бы я дал, чтобы узнать, кто скрывается под этим именем.
— Значит, начнем расследование убийства Пикарона? — спросил сержант.
— Безусловно. Нужно выйти на людей Манкони.
— Но ведь будет старая история, комиссар, — ответил сержант. — Выловим мелкую рыбешку, которая знает, как выглядит главарь, не лучше, чем мы с вами. И нити опять оборвутся.
— Возможно, — покачал головой Гарбанса. — И тем не менее попробовать стоит. Не знаю отчего, но люди Манкони допустили много ошибок. Сам-то он рассчитал все правильно. Пикарон бы еще долго считался пропавшим без вести, если бы его тело не прибило к берегу всего через несколько часов после смерти. Экспертиза установила множество интересных вещей. Во-первых, его отравили. Во-вторых, его одежда — лакированные ботинки, костюм...
— Значит, отравили в ресторане или в кафе, — предположил сержант.
— Верно рассуждаешь, — кивнул Гарбанса. — Кроме того, его выбросили совсем недалеко от берега — видно, исполнители попались совсем недобросовестные. Мои люди исследовали берег в том месте и нашли лодку. Скорее всего ту самую, которую использовали преступники. Во всяком случае, никто из окрестных жителей не признал ее своей.
— Значит, лодку туда пригнали заранее, когда планировали отравление, — сказал сержант.
— Но это еще не все, — продолжал комиссар. — Там стреляли. На скале виден характерный след от пули. Совсем свежий, края острые, неровные.
— Я думаю вот что! — с жаром подхватил сержант. — Возможно, с берега их кто-то видел. Они заметили его, открыли по нему огонь. И бросили тело прямо у берега. Вот найти бы того, кто спугнул их! Может быть, кто-то из рыбаков, они любят выходить в море на утренней зорьке.
— Может быть... — покачал головой комиссар. — Да мало ли, кто это может быть. Парочка, засидевшаяся у моря до утра, кто-нибудь из отдыхающих, решивших встречать рассвет — у них иногда бывают странные причуды. Я думаю, стоит дать материал в вечерней газете.
— Ну, эти газетчики сразу схватятся!
Комиссар вздохнул. Он знал, что, к сожалению, простые граждане, ставшие свидетелями преступления, обычно не очень торопятся заявлять в полицию. Одни боятся того, что им придется ходить по судам, а у них нет времени, другие опасаются мести преступников. И тем не менее все они ворчат, что полиция плохо справляется со своими обязанностями и еще не переловила всех бандитов. Надежды на то, что тот человек или те люди, которые видели, как выбрасывали тело Пикарона, сам придет с показаниями, практически не было. Придется обратиться к газетчикам. «Уж эти-то дармоеды будут рады», — с раздражением подумал Гарбанса. Он, как и большинство полицейских, терпеть не мог репортеров. Они готовы из любого незначительного происшествия раздуть сенсацию. Но интересует их не поиск преступника, а только шумиха вокруг этого. Особенно комиссара Гарбансу раздражали статьи, посвященные недостаткам в работе полиции. «Сами-то умеют только бумагу марать», — думал он. Но на этот раз газетчики могли помочь.
— Они, конечно, распишут убийство Пикарона со всеми подробностями, — сказал Гарбанса. — Это может, во-первых, заставить Манкони забеспокоиться и сделать еще один неверный шаг, а во-вторых, вдруг тот неизвестный свидетель все-таки сообщит в полицию? Может быть, у него проснется гражданская совесть?
— Не знаю, комиссар, — покачал головой сержант. — С гражданской совестью в Мексике плоховато.
Собираясь уходить, Лус долго крутилась перед зеркалом — несколько раз поправляла прическу, одергивала платье, пару раз прошлась перед зеркалом, а затем, повернувшись к своему отражению спиной, попыталась рассмотреть себя сзади.
— Дульсита, посмотри, пожалуйста, волосы нормально лежат? — спросила она сестру.
— Совершенно нормально, — ответила Дульсе. Она хорошо знала Лус и давно привыкла отвечать ей на подобные вопросы, но все же до конца не могла понять, как же можно так долго рассматривать собственное отражение. Тут сказывалось разное воспитание, которое они получили в детстве: если Лус все время находилась в обществе красивых элегантных женщин — подруг своей матери, блистательной Розы Дюбуа, которые тщательно следили за собой, то Дульсе видела в основном тетю Кандиду подходившую к зеркалу не чаще раза в месяц, да и то на минутку. А то, что заложено в детстве, остается в нас на всю жизнь. — Ты, как всегда, неотразима, — чуть иронично сказала Дульсе. — Все упадут в обморок. Особенно Пабло.