— Это квартира моего отца и тут же мастерская.
— И что, он проводит много времени в Акапулько?
— Не так уж много, но приезжает довольно часто. Мой отец такой человек, который не может ничем заниматься подолгу.
Пабло вставил ключ в замок и отворил дверь. Сразу из прихожей они попали в комнату с большими окнами, которая, очевидно, и была мастерской. Лус она показалась чем-то средним между музеем и антикварной лавкой. Кругом были расставлены картины, бюсты, какие-то статуэтки и медные котлы, на стенах висели ковры и вышивка индейской работы. Вообще предметов в комнате было много, и все это выглядело довольно живописно, но как в этом хаосе можно было что-нибудь найти, Лус не понимала.
Пабло стал показывать ей картины. Они были написаны в самой разной технике: масло, акварель, пастель, многие были не закончены. Впечатление было довольно разнородное, но многие пейзажи и натюрморты Лус понравились. Вот когда она пожалела, что не уговорила Дульсе пойти с ними: ей наверняка бы понравилось.
Пабло сказал, что сварит кофе, и пошел на кухню. Лус присела на диван, стоящий у стены и покрытый ковром.
Появился Пабло с кофейником и двумя дымящимися чашечками.
— Попробуй кофе. Я горжусь своим умением. Готовить кофе меня научила наша старая няня.
— А твоя мама этим не занималась?
Пабло усмехнулся:
— Мама нет. У нас для этого были слуги. Моя мать считает, что сеньоре не место на кухне.
— А что, ты единственный ребенок, или у тебя есть братья и сестры? — спросила Лус.
— Смотря как считать, — медленно сказал Пабло и замолчал. Потом начал снова: — Понимаешь, у мамы я единственный сын. Но мой отец женился еще два раза, и поэтому у меня есть еще два брата, Антонио и Констанцио.
— Два брата? — переспросила Лус. — И сколько же им лет?
— Антонио пятнадцать, а Констанцио девять. Мы с ними обычно встречаемся у нашей бабушки.
— Интересно, — сказала Лус. — А сейчас твой отец женат?
— Сейчас нет, — ответил Пабло. — Теперь он называет себя свободным художником. Он говорит, что ищет свой идеал красоты и женственности, и, пока не отыщет, не хочет связывать себя обязательствами.
— Он у тебя, похоже, любопытный человек. Хотела бы я на него посмотреть.
— Я тебе охотно предоставлю такую возможность. Сейчас мы с ним друзья. Было время, когда я осуждал его, но теперь я отношусь к нему гораздо снисходительнее.
Лус удивленно взглянула на него. Она еще не додумалась до того, что по отношению к родителям можно применять слово «снисходительность».
— Да что мы все о родителях! — вдруг воскликнул Пабло. — Мне гораздо больше хочется поговорить о тебе, Лус.
— А что обо мне говорить? — слегка кокетливо спросила Лус.
Пабло молчал, собираясь с мыслями:
— Лус, я хочу, чтобы ты мне поверила. Я никогда не бегал за девушками. Вообще у меня в эти два года слишком много времени занимала медицина. Но теперь...
— Что теперь? — тихо спросила Лус.
— Понимаешь, я уже третий день думаю о тебе. У меня перед глазами все время твой образ. Мне все время хочется быть с тобой, слушать тебя. Когда мы вчера танцевали...
Он опять замолчал.
— Что вчера? — опять тихо спросила Лус.
Но Пабло вдруг посмотрел на нее умоляющим взглядом.
— Лус, пожалуйста... Можно мне тебя поцеловать?
Лус настолько растерялась, что не ответила. Она сидела, вжавшись в диван, и когда Пабло приблизился и сел рядом с ней, она быстро закрыла глаза. Она ощутила губы Пабло на своих губах, потом почувствовала, что он обнял ее за плечи. Ей было приятно и страшно одновременно. Рассудок подсказывал ей, что следует прекратить эту сцену.
— Пабло, пожалуйста, — сказала она, не открывая глаз.
— Лусита, милая, — прошептал Пабло, отрываясь на миг, чтобы поцеловать ее еще. Его объятия стали более пылкими. Лус попыталась мягко высвободиться, но он не отпускал ее.
— Лус, я не могу без тебя, — продолжал говорить Пабло. — Ты мне очень нужна...
В этот момент они услышали, как открывается входная дверь. На фоне тишины, царившей в комнате, этот звук показался им просто грохотом.
А потом приятный мужской голос произнес в прихожей:
— И как мы с вами уже говорили, моя очаровательная сеньора, в этом бренном мире, где мы свидетели человеческих несовершенств и слабостей, самое мудрое, что мы можем сделать, это стремиться наполнить каждый наш час радостью и любовью к ближнему.
И с этими словами на пороге появились дон Серхио Кастанеда и рядом с ним Лаура.
— Тетя Лаура! — изумленно воскликнула Лус.
— Папа! — несколько растерянно произнес Пабло.