Было еще не поздно, но, лежа на диване с какой-то книгой, она безуспешно боролась с дремотой.
— Сеньорита Линарес?
— Да, я вас слушаю.
— Вас беспокоит доктор Вилмар Гонсалес. Мне был дан ваш телефон в администрации консерватории. К несчастью, вам лично я не имею чести быть знаком. Я слышал на концерте выступление ваше вместе с ученицами консерватории. В Мехико я по делам чтения благотворительных лекций о задачах христианина. Это что-то среднее между лекцией, проповедью и молитвой...
— Я не совсем понимаю...
— Минуту, и будет все ясно. Мы обычно используем небольшой хор. Сначала музыка, для создания атмосферы, слова об Иисусе, опять музыка, общая молитва, беседа о долге нравственности. Два часа вечером, будние дни. Две недели. Если бы вы согласились с нами работать, мне будет очень приятно.
Он говорил что-то еще, но Лус приходилось напрягаться, чтобы следить за его мыслями; его монотонная нескладная речь действовала усыпляюще, и Лус еле сдержалась, чтобы не зевнуть в трубку.
— Боюсь, что не смогу вам ничем помочь. В этом месяце я почти каждый вечер занята.
— О, мы ведь заплатим.
— Нет-нет. Дело не в деньгах.
— Тогда, надеюсь, вы не возражаете сообщить мне телефон кого-то из вашего хора, кто сможет петь со мной о Христе.
— Право, не знаю, что посоветовать. Может быть, вам поможет Тереса Гутьеррес. — Лус продиктовала телефон подруги и проснулась окончательно. Что за странный акцент!
Звонок выплыл из памяти совершенно отчетливо. «Какой ужас! Ведь, значит, я сама отправила сюда Чату!» Лус вскочила со скамьи. Она хотела как можно скорее уйти из этого парка, но любопытство оказалось сильнее отвращения, и она повернула в сторону небольшой эстрады, скрывавшейся в глубине парка. Меж тем взвизгнул последний аккорд, и с раскидистого тамаринда, под которым она проходила, послышалась совсем другая музыка. Пела птица. Трудно различимое в листве маленькое желтоватое пятнышко перелетало от одной ветки к другой и каждый раз испускало громкую протяжную трель: ли-юй-ю-и-иррр! Легкий предвечерний ветерок аккомпанировал шелестом листьев старого тамаринда. Лус замерла; какие-то нежные, легкие, прозрачные ощущения обволакивали ее... Ли-юй-ю-и-иррр!
Вдруг все кончилось. Птица замолчала и упорхнула по каким-то лишь ей известным делам.
Лус улыбнулась. На миг ей даже сделалось досадно, что она ничего не знает про птиц. Лус встряхнула головой, как бы сбрасывая с себя остатки охватившего ее очарования. «Ой, а как же там Тереса? Ну, кто-кто, а она не растеряется». Девушка зашагала к эстраде. После маленького эпизода с птицей ей стало легко, чувство досады и неловкости перед подругой куда-то исчезло. Вскоре она уже стала различать слова проповедника:
— Вы спрашиваете меня, зачем я не католик? А я хочу, пусть каждый из вас спросит себя: «Откуда ты знаешь, что ты католик?» И не я вас прошу об этом. Просит вас апостол Павел. И об этом почти две тысячи лет просит. Разве не послал он письмо в Коринф? Разве не писал он: «Умоляю вас, братия, именем Господа нашего Иисуса Христа, чтобы все вы говорили одно и не было между вами разделений»? Все мы вместе - тело Христа. А разве разделился Христос части? Мы должны желать единого тела Христа, а не множества созданных людьми сект. Я не католик, я христианин. И вы, сидящие передо мной, все христиане. Все мы — церковь Христа, все мы тело Христа...
Лус подошла к эстраде сзади, ей пока ничего не было видно. Она сделала несколько шагов влево и остановилась, разглядывая собравшихся. Скамьи для зрителей не были заполнены и наполовину. В дальнем углу дремал старый индеец; сомбреро съехало набок, кажется, он был не вполне трезв. Перед ним сидела женщина с ребенком на руках, на лавке к ней прислонилась девочка лет четырех, а рядом крутились два мальчугана постарше. Молодежи было мало; из всех выделялись два молодых человека с постными лицами, ровесники Лус. Почему-то они казались похожими на янки, может, из-за своих строгих костюмов с галстуками и белых рубашек? Группа тощих старух, одетых во все черное. Аудитория разношерстная и довольно живописная. Дульсе эта публика наверняка бы пришлась по вкусу. На передней скамье сидели Тереса Гутьеррес и еще три однокурсницы Лус по консерватории. На них были белые платья, резко выделявшие девушек среди собравшихся. Собственно, из-за Тересы Лус и не решалась занять место на скамейке; ей почему-то не хотелось показываться на глаза подруге, ведь это Лус дала проповеднику ее телефон. Между тем подруги, свидетелем «музицирования» которых только что была Лус, похоже, вполне спокойно относились ко всему происходящему. Впрочем, слово «спокойно» к хохотушке Тересе вообще неприменимо. Вот и сейчас радостная улыбка не сходила с ее довольного лица, отчего ее симпатичная круглая мордашка казалась еще более курносой. Вот почему домашние и подруги прозвали ее Чата — «курносая».