— Лус у телефона, — прозвучал ее голосок.
— Лус, дорогая, как ты себя чувствуешь? Не согласишься ли ты встретиться со мной? — услышала она слова, которые произносил не Эдуардо, а другой мужчина. Разочарование было настолько острым, что Лус не сразу осознала, с кем именно она разговаривает и что должна отвечать. — Лус, дорогая, — уже обеспокоенно продолжал мужчина, — почему ты молчишь? Ты не узнала меня? Это Пабло.
— Ах, это ты, Пабло, рада слышать тебя, — машинально сказала Лус, потихоньку приходя в себя.
— Дорогая, мы ведь собирались сегодня куда-нибудь пойти. Если ты не против, я сейчас заеду за тобой. Ты будешь дома?
Лус соображала непривычно медленно.
— Да, я буду дома, — безо всяких эмоций сказала она, положила трубку и тут же ощутила досаду. Досадовала она на все сразу: на то, что это оказался не Эдуардо, на то, что сам Эдуардо не спешит со звонком, на то, что если он все-таки позвонит, ее не окажется дома, так как этот несносный Пабло вытащит ее в какое-нибудь кафе или на дискотеку.
В это время Пабло, радостный в ожидании встречи, хотя и несколько смущенный странным тоном Лус, подъезжал к ее дому. Он еще не догадывался, что за эти несколько дней Эдуардо Наварро, еще не подозревая о его существовании и не прилагая к этому никаких усилий, превратил его в «этого несносного Пабло».
Лус за это время от скрытого раздражения перешла к явному протесту: «Почему я вообще должна с ним ехать? Неужели он не догадывается о том, что я им не дорожу? Где его гордость?» — разжигала она себя. Она могла бы ответить сама себе, что ее уклончивое поведение не давало Пабло особых надежд на быстрый успех, но поощряло его деликатную настойчивость. Он неукоснительно вел себя в тех рамках, которые очертила ему Лус. Его предприимчивость простиралась только на поиски поводов для встреч да на прощальные поцелуи в автомобиле. Но даже в этих поцелуях упрекать его было трудно — любой мужчина не может легко отречься от радостей, уже однажды им полученных от дамы своего сердца, и «несносный Пабло» не был исключением.
Но если бы и нашелся кто-то храбрый, кто смог бы все это сказать Лус, вряд ли бы она сейчас его послушала. И уж тем более она не собиралась долго слушать вошедшего Пабло. Его робкий и вопрошающий взгляд настоящего влюбленного, нерешительность в движениях, которая появилась после того, как он натолкнулся на ее ледяной взгляд, показались ей недостойными настоящего мужчины (тем более, что теперь у нее появился эталон для сравнения).
— Добрый день, Лус. Куда мы поедем? — Пабло попытался вести себя как ни в чем не бывало.
— Добрый день. Вопрос в другом — поедем ли мы вообще куда-нибудь?
— Лус, что случилось?
— А почему что-то должно было случиться?
— Такое внезапное изменение планов не может не тревожить. Оно говорит либо о перемене обстоятельств, либо о перемене чувств, Лус.
— О чувствах говорить просто смешно. Сначала мне приписываются какие-то чувства, о которых я ничего не знаю, а потом перемена этих самых чувств. Раз ты так хорошо за меня все сам додумываешь, значит, я сама в этих отношениях явно лишняя. Ведь тебя не волнует, что я на самом деле чувствую.
— Не знаю, что тебе и ответить. Ты просто ошеломила меня. В прошлый раз я расстался с одной девушкой, а сегодня говорю совсем с другой. — Он растерянно провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.
Недовольная, неприступная Лус стояла, вздернув подбородок, капризная, но, на беду Пабло, хорошенькая, как никогда. В эту минуту ее женского торжества, которое оба они хорошо осознавали, ни он, ни она не заметили прискорбного перехода. Лус сделала маленький, незаметный шаг превращения доброжелательной, сострадательной девушки в самовластную и капризную женщину. Но Пабло было не до анализа ситуации и уж тем более не до осуждения Лус. Он скорее чувствовал, чем понимал, что в этой ситуации есть что-то недостойное Лус, и поспешил закончить сцену.
— Наверно, я действительно вел себя недостаточно чутко. Прости мне мою навязчивость. Если тебе понадобится помощь, ты можешь всегда обратиться ко мне. А сейчас позволь мне уйти.
Теперь Лус не узнавала его. Она взяла нешуточный разгон, и такое неожиданное и достойное отступление противника поставило ее в глупое положение. Но, на ее счастье, в Пабло не было заметно никакого торжества, он даже осунулся. С поклоном он направился к выходу и, не оглянувшись, вышел.
Эта перемена, свершившаяся с ним на ее глазах, заставила ее подбежать к окну и неотрывно глядеть, как изгнанный ею мужчина не заносчиво, но и отнюдь не с побитым видом направляется к автомобилю, садится в него и исчезает из пределов ее видимости. Из ее жизни.