И, сотворив со своим нарядом это варварство, Дульсе почувствовала, что силы оставили ее. Наступила полная апатия. Не хотелось ни думать, ни чувствовать. Все валилось из рук, даже рисовать не было желания. Телефон трезвонил весь день как оглашенный, но Дульсе не могла заставить себя поднять трубку.
Потом кто-то, видимо Анри, а может, Жан-Пьер, долго звонил в дверь. Затем принялся колотить ногами — значит, Анри.
Дульсе заткнула уши и накрыла голову подушкой. Не надо ей больше никого и ничего...
Три дня она пряталась от всех, до изнеможения изводя себя мыслями и не реагируя на стук и звонки. В доме не было ни крошки, но есть совсем не хотелось. В теле появилась странная легкость. А мозг периодически начинал бредить наяву. Дульсе казалось, что Жан-Пьер страстно целует ее и она вновь раскрывает ему объятия, но вдруг острая боль низ живота, и она кричит, с ненавистью отталкивая его. Потом возникла новая картинка: Дульсе неспешно, словно исследуя, целовала его глаза, брови, губы, каждую ресничку, каждую родинку. С трепетом обнимала порывисто и... ощущала в руках пустоту.
Она засыпала тревожным сном и видела яркое, умытое дождем небо и красочную радугу, которая вдруг скручивалась от порывов ветра, цвета смешивались... и радуга становилась абсолютно черной. Небывалый ужас охватил Дульсе, было ощущение, что настал конец света.
Она проснулась от громких голосов за ее дверью. Анри убеждал привратника, что с Дульсе случилось несчастье и что им необходимо открыть дверь.
Дульсе пригладила руками всклокоченные волосы и, пошатываясь, побрела в прихожую, как раз когда в замке повернулся ключ и ей навстречу кинулись встревоженные Анри и Симона.
— Я же говорил, что она болеет! — воскликнул Анри.
— Мы так волновались! Славу Богу, ты жива, — добавила Симона.
— Твой репортер уже весь извелся, — сообщил Анри. — Торчит под окнами целыми днями. Совсем измучила мужика.
Дульсе отвернулась, и из глаз ее помимо воли покатились слезы.
— Что с тобой? — кинулась к ней Симона. — У вас что-нибудь произошло?
Дульсе страшным усилием воли взяла себя в руки. Зачем демонстрировать свою боль всем подряд?
— Ничего... — выдавила она. — Как у всех...
Симона быстро, не слушая Дульситиных возражений, навела в квартире порядок, отправила Анри в магазин за продуктами. Потом она сварила крепкий бульон, почти насильно влив его в Дульсе. А Анри притащил еще бутылку коньяка и в свою очередь настоял, чтобы Дульсе выпила хоть рюмку.
Щеки у нее порозовели, голова закружилась.
— Я хочу спать, — заплетающимся языком сказала она. — Я так устала...
Новое утро занялось над Парижем.
Дульсе чувствовала себя отдохнувшей, силы возвратились, как после тяжелого кризиса наступает перелом в болезни. Ей предстоит начинать новую жизнь, в которой Жан-Пьеру больше не будет места.
Она сложила краски и взяла планшет. У нее есть занятие, в которое она может уйти с головой. Надо быть стойкой. Она приняла правильное решение. Она не сможет любить и уважать мужчину, отказавшегося от своего ребенка, пусть даже это дитя носит под сердцем взбалмошная идиотка.
Жан-Пьер уже который день караулил ее у дома. Взволнованный он бросился к Дульсе, едва она вышла яз подъезда.
— Ну наконец-то! Дульсе, милая, я так волновался!
Но Дульсе отстранилась, как каменная.
— Со мной все в порядке, - сухо сказала она. - Не ходи за мной, твое место рядом с Жанетт.
— Дульсе, ты неправильно все понимаешь!
У Жан-Пьера были глаза затравленного зверя, и сердце Дульсе сжалось от жалости. Бедный... Как ему трудно… А разве ей легко? Но она уже все решила. А он мечется. Она должна помочь ему.
— Не придавай значения нашей связи, — с усилием сказала она. — Мы прекрасно провели время, не более...
И, независимо вскинув голову, торопливо застучала каблучками.
Жанетт, страдальчески охая, старалась не вставать с постели в присутствии Жана-Пьера. Она демонстративно меняла на лбу компрессы и, морщась, глотала какие-то таблетки. Если Жан-Пьер закуривал сигарету, Жанетт, ни слова не говоря, пошатываясь, сползала с кровати и, зажав рот рукой, скрывалась в туалете. После нескольких таких спектаклей она с удовлетворением отметила, что Жан-Пьер стал выходить покурить на площадку.