– Если придут, – поправил я.
– Безусловно придут, – уверенно возразил Гэбриэл. – И я вам скажу, в чем будет их ошибка. Они начнут нажимать на народ, и все, конечно, с самыми благими намерениями! Те, кто не является закоренелым тори, – все с причудами. Упаси от них Боже! Просто удивительно, сколько страданий может причинить высокомудрый самоуверенный идеалист в порядочной и законопослушной стране!
– Но получается, – возразил я, – будто вы как раз и знаете, что лучше всего для страны!
– Нисколько! Я знаю, что лучше всего для Джона Гэбриэла. Стране не грозят с моей стороны никакие эксперименты, потому что я буду занят собой и тем, как устроиться поуютнее. И я нисколько не стремлюсь стать премьер-министром.
– Подумать только!
– Вы, Норрис, не заблуждайтесь на этот счет. Если бы я захотел, то, вероятно, мог бы стать и премьером.
Просто поразительно, как много можно сделать, стоит только изучить, что люди хотят услышать, а потом именно это им и говорить? Но быть премьером – очень хлопотная и весьма тяжелая работа. Я намерен только создать себе имя – и все...
– А откуда возьмутся деньги? Шестьсот фунтов в год – не так и много!
– Нашим придется раскошелиться, если лейбористы придут к власти. Наверное, доведут до тысячи. Не сомневайтесь, Норрис, в политической карьере существует достаточно способов делать деньги: где честным путем, где потихоньку на стороне. Ну и, конечно, женитьба.
– Собираетесь жениться? Вас привлекает титул?
Гэбриэл почему-то вспыхнул.
– Нет! – произнес он с жаром. – Я не женюсь на особе другого класса. О да! Я свое место знаю. Я не джентльмен.
– Разве это слово теперь что-нибудь значит? – спросил я скептически.
– Слово ничего не значит, но то, что за ним стоит, имеет значение.
Гэбриэл смотрел прямо перед собой. Когда он снова заговорил, голос его звучал задумчиво и глухо, словно шел откуда-то издалека:
– Помню, как-то раз отец взял меня с собой в большой дом. Он там возился с бойлером на кухне. Я остался снаружи. Из дома вышла девочка. Славная девочка, на год-два старше меня. Она повела меня в сад – скорее даже парк – фонтаны, террасы, высокие кедры и зеленая трава, будто бархат. Там был и ее брат, помладше. Мы вместе играли в прятки, догонялки – было чудесно. Мы сразу поладили и здорово подружились. Тут из дома появилась их нянька – вся накрахмаленная, в форменном платье.
Пэм, так звали девочку, приплясывая, подбежала к ней и сказала, что пригласила меня выпить чаю и хочет, чтобы я пошел с ними в детскую.
Я и теперь вижу самодовольное чопорное лицо няньки, слышу ее противный, жеманный голос: «Это невозможно, дорогая! Этот мальчик – из простонародья».
Гэбриэл замолк. Я был потрясен... Потрясен тем, что может сделать жестокость, бессознательная, бездумная жестокость. До сих пор Гэбриэл продолжает слышать голос и видеть лицо... Он был уязвлен... уязвлен глубоко.
– Но послушайте, – сказал я, – это же говорила не мать детей. Сама эта фраза – гм – свидетельство дурного вкуса. Да еще и жестокости...
Гэбриэл повернул ко мне побледневшее мрачное лицо.
– Вы не поняли главного, Норрис. Я согласен, что знатная дама не скажет ничего подобного... она будет более осмотрительна. Но думает она то же самое. И это правда. Я был мальчиком из простонародья. Я им и остался. Таким и умру.
– Чепуха! Какое это имеет значение?
– Не имеет. Теперь не имеет. Собственно говоря, в нынешнее время не быть джентльменом даже выгодно.
Люди подсмеиваются над этими довольно жалкими чопорными старыми леди и джентльменами, с их многочисленными родственными связями, но без средств к существованию. Теперь мы остаемся снобами лишь в том, что касается образования. Образование – это наш фетиш. Но беда в том, Норрис, что я не хотел быть мальчиком из простонародья. После того как мы с отцом вернулись домой, я сказал: «Пап, когда я вырасту, я буду лордом. Я хочу стать лордом Джоном Гэбриэл». «Им ты никогда не будешь, – ответил на это отец. – Для этого нужно родиться лордом.
Если разбогатеешь, тебя могут сделать пэром, но это не одно и то же». Это и в самом деле не одно и то же. Есть что-то такое... чего у меня никогда не будет... О! Я не о титуле! Я имею в виду нечто другое: быть уверенным в себе от рождения... знать, что сделаешь или скажешь. Быть грубым, только когда действительно хочешь проявить грубость, а не грубить лишь потому, что взбешен, неловок и хочешь показать, что ты не хуже других... Не стесняться и не беспокоиться постоянно о том, что подумают о тебе другие, и считать важным лишь то, что ты думаешь о них.
Быть уверенным, что, если ты странный, или дурно одетый, или эксцентричный, это ровным счетом ничего не значит, все равно ты – это ты!..
– То есть ты – это леди Сент-Лу? – предположил я.
– Черт бы побрал эту старую ведьму!
– Знаете, вы очень интересный человек, – сказал я, глядя на него с любопытством.
– Для вас все, что я говорю, кажется нереальным, не так ли? Вы даже не понимаете, что я имею в виду. Вам кажется, будто вы понимаете, а на самом деле вы очень далеки от истины.
– Не совсем так. Я понял, – медленно произнес я, – что-то у вас было... вы пережили какой-то шок... были обижены еще ребенком, уязвлены... В какой-то мере вы так и не избавились от этой обиды.
– Бросьте психологию, Норрис! – резко сказал Гэбриэл. – Надеюсь, вы понимаете, почему я счастлив в обществе такой славной женщины, как Милли Барт. Именно на такой женщине я и женюсь. Конечно, у нее должны быть деньги... Но с деньгами или без них моя жена должна принадлежать к тому же классу, что и я. Можете себе представить, какой это будет ад, если я женюсь на какой-нибудь чопорной девице с лошадиным лицом и всю жизнь буду приноравливаться жить по ее принципам?!
Он вдруг остановился и неожиданно спросил:
– Вы ведь были в Италии? Вам довелось побывать в Пизе?
– Я был в Пизе... Несколько лет назад.
– Наверное, это в Пизе... Там есть фреска на стене: рай, ад, чистилище и все такое... Ад – ничего, веселенькое местечко: чертенята вилами спихивают грешников вниз, в огонь. Наверху – рай. Под деревьями рядком сидят праведницы с выражением самодовольного блаженства на лицах. Боже мой! Что за женщины! Они не знают ни про ад, ни про осужденных на вечные муки ничего не знают!
Просто сидят себе, самодовольно улыбаясь... – Гэбриэл все больше горячился. – Чопорные, надменные... Господи!
Мне хотелось вытащить их из-под деревьев, вырвать из этого блаженного состояния и бросить в пламя! И подержать их там, корчащихся в огне... Заставить чувствовать... страдать! Какое они имеют право не знать страданий?! Сидят себе, улыбаются, и ничто их не касается и не тревожит...
Витают где-то среди звезд... Да, вот именно, среди звезд...
Гэбриэл встал. Голос у него стал глуше, глаза смотрели куда-то мимо меня, отрешенно.