Со временем чувство собственной обособленности так и не исчезло. Ей казалось, что от шебутных одноклассников исходит угроза, они были активными и задиристыми. На переменах Фрида отсиживалась в укромных местах, чтобы ее случайно не увлекли в хаотичную суету, в которой она не могла угадать ни логики, ни закономерности. Она оставалась одна, вглядываясь в свой второй мир. Он по-прежнему был пустым и мертвым, но зато его территория безраздельно принадлежала ей. В нем она чувствовала себя не счастливей, но спокойней.
Когда ей исполнилось девять, бабушка предложила выбор: музыкальная школа или художественная. Так Фрида начала рисовать. Постепенно, одно за другим, в ее втором мире стали появляться рисунки и красочные картины. В реальности она складывала свои творенья в большую черную папку. В иллюзорном пространстве каждая работа находила свое место среди руин. Фрида аккуратно расставляла их вокруг себя, прислоняя картинки к обломкам, и среди серой пустоши запестрили краски. Неодушевленные, но все же.
Взрослея, Фрида продолжала существовать между двух миров, которые уже мало чем походили друг на друга. В этом, реальном, жизнь текла своим чередом, являя что-то новое и требуя от Фриды определенных действий, поступков. В том, другом, ничего не менялось, кроме, разве что, образа маленькой девочки, сидящей посреди пустыни и количества картин.
Со временем девочка поджала по-турецки ноги, потом уселась в позу Лотоса, опустив запястья на колени, сведя в круги большие и средние пальцы. На руках ее появлялись замысловатые кольца и браслеты из белого металла, по спине медленно растекалась многоцветная татуировка, выписывая цветочные орнаменты шипастыми вьюнами. Ее тело становилось крепче, тоньше. Волосы потемнели, улеглись в короткую стрижку, обнажив тонкую шею. Но она по-прежнему сидела на том же месте, наблюдая, как по мертвой земле стелется паутина трещин и сухой горячий ветер гоняет перекати-поле вдоль линии горизонта.
Обитая на пустоши, где не было жизни, Фрида поняла, что ее мир лишился божества — потому он пуст и мертв. Единственное одушевленное существо в этом бесконечном пространстве — она сама. Значит, она и есть Бог, юный и пока не умеющий превращать мертвое в живое.
Иногда в ее мире мелькали тени. Бесплотные силуэты, ползущие темными пятнами по земле, меняющие очертания, искаженные руинами. Тени были разных размеров, плотности, бледнее и ярче. Одна из них, самая большая и темная, тревожила Фриду сильней остальных. Навязчивый силуэт приходил в ее мир, заволакивая пространство чернотой, накрывал собой ее картины, тянул к Фриде уродливые руки. Фрида боялась его. Эта тень внушала ей ужас и отвращение. Поначалу она не понимала, как избавить от нее свой мир. Но однажды, когда черные пальцы в очередной раз потянулись к ней, а ощущение ужаса стало невыносимым, Фрида яростно выкрикнула: «Я здесь Бог!» — и тень исчезла.
Лишь с появлением Макса все тени окончательно померкли. С неба в ее мире сорвались первые капли влаги, которые жадно впитала земля, пробились ростки, набухли почки, первые бабочки дрогнули крыльями, сбросив сухие, полые коконы. Юный Бог разгадал тайну жизни.
— Но почему «Вожделение»? — спросил Давид несколько напряженно. — Вы же собирались написать «Исправление»…
— Я передумала. Эта карта слишком геометрически выверенная, холодная. Мне захотелось изобразить что-то более живое и теплое.
— Я прошу вас впредь давать мне более точную информацию о том, в каком порядке вы намерены рисовать фигуры, — в его чертах на мгновенье проявилась старческая брюзгливость.
Он прислал к ее дому водителя в четыре часа дня. Фрида с удовольствием погрузилась в прохладу кондиционированного салона, бережно уложив на сидении рядом с собой холст, обернутый коричневой бумагой. Давид ждал ее в том же ресторане, где они беседовали в первый раз. Здесь, оказывается, был чилаут — просторная ниша, по периметру которой располагался мягкий диван, а в центре — большой стол. В первый раз Фрида даже не заметила эту укромную комнату. От общего зала ее отгораживали плотные шторы.
Давид распаковал полотно, аккуратно установив его на диване, по диагонали от места, где сидел сам. Высказав Фриде свое недовольство, он снова перевел взгляд на картину, на этот раз разглядывая холст внимательней и дольше.
— Это замечательная работа, — примирительно произнес он. — Замечательная. Я не ошибся в вас, Фрида.