Бывшая женушка Тампера управляла своим заведением совсем не так, как это принято в большинстве приютов для униженных и оскорбленных женщин, где все подчиняется громкому лозунгу: «Только женщины знают, только женщины могут высказываться». Чуть больше года назад в воскресном приложении опубликовали большую статью о «Дочерях и сестрах». В частности, там приводились слова этой самой Стивенсон (там же была ее фотография, и Норман еще поразился, до чего же она похожа на шлюшку Мод из старого телешоу). Так вот, она говорила, что вышеназванный лозунг – это «не только открытое провозглашение дискриминации по половому признаку, но еще и признание собственной глупости». По этому поводу высказалась и другая «дочка-сестричка», некая Герт Киншоу. «Мужчины нам не враги, пока они не докажут обратного, – говорила она. – Но если нас бьют, мы даем сдачи». Фотография Киншоу тоже имела место быть. Это была жирная черномазая сука необъятных размеров, которая напомнила Норману одного футболиста из клуба «Чикаго сокс» – Уильяма Перри по прозвищу Рефрижератор.
– Только попробуй ударить меня, милашка, и я тебя так измордую, что свои не узнают, – пробормотал он.
Но все эти громкие словеса, как бы они ни были интересны, в данном случае не имели вообще никакого значения. Пусть в этом городе есть и мужчины – а не одни только бабы, – которые знают, где находится это место и которым любезно разрешено обратиться туда за помощью и советом, пусть там всем заправляет только одна бесноватая параноичка нового века, а не целый совет из придурочных психопаток, но Норман ни капельки не сомневался, что в одном отношении эти продвинутые параноички ничем не отличаются от своих более консервативных коллег: смерть Питера Словика поставит их на уши. (Наверняка весь бордель уже поднят по тревоге.) Они не примут во внимание ни одну из версий, которые прорабатывает полиция. Пока не будет доказано обратное, они будут исходить из того, что убийство Словика напрямую связано с их веселеньким заведением… а конкретно с одной из несчастных забитых женщин, которую Словик направил туда за последние шесть-восемь месяцев. Вполне вероятно, что Рози уже находится «под подозрением».
Тогда на фига ты связался со Словиком? – спросил он себя. Что тебя дернуло, ты мне можешь сказать? Существует немало других эффективных способов «нарыть» информацию, и ты эти способы знаешь. Тебе ли не знать, черт возьми?! Ты полицейский вообще или кто?! И на хрена тебе было дразнить гусей? Теперь они будут настороже. Наверняка эта жирная негритоска – квашня на ножках по имени Герти – Большая корова – уже сидит у окна с биноклем и тщательно изучает каждого задрюченного мужика, который проходит поблизости от их развеселого дома. Если, конечно, за этот год она не откинула лыжи от ожирения. Ну так что тебя дернуло? Что?!
Он знал ответ, но предпочел не задумываться об этом. Одно дело – знать, просто знать для себя, и всё, а другое – вникать в скрытый смысл. Вникать не хотелось, потому что все было уж слишком мрачно. Он угрохал Тампера по той же причине, по которой он задушил ту рыженькую прошмандовку в обтягивающих штанах – потому что из глубины его разума выбралось нечто, и это нечто его заставило сделать то, что он сделал. В последнее время эта тварь у него в голове проявляла себя все чаще, но ему не хотелось об этом думать. Не думать – так проще. Так безопаснее.
А вот, кстати, и то, что нам нужно: бабская крепость, прямо по курсу.
Норман не спеша перешел на четную сторону Дарем-авеню, зная по опыту, что настороженные наблюдатели гораздо спокойнее относятся к подозрительному мужику, если оный мужик идет по другой стороне улицы. Думая про настороженных наблюдателей, он почему-то всегда представлял себе бочкообразную черномазую тетку, фотографию которой он видел в газете: этакую необъятную тушу с полевым биноклем в одной руке и растаявшей плиткой сливочного шоколада в другой. Норман замедлил шаг, но не резко, а так, чтобы это не бросалось в глаза. Они начеку, напомнил он себе. Весь бордель поднят по тревоге.
Это был большой белый дом, не то чтобы в викторианском стиле, а так… просто старая развалюха начала века. Три этажа сплошного архитектурного безобразия. С фасада дом выглядел узким, но Норман сам вырос в похожем доме и знал, что «в глубину» это здание тянется до параллельной улицы в дальнем конце квартала.