Роза Марена протянула руки в переливчатых темных пятнах. Только теперь Рози заметила одну вещь, которая очень ей не понравилась: между пальцами Розы Марены пробивалась какая-то серо-зеленая слизь, похожая на мох. Или на чешую. Она безотчетно прижала малышку к груди. На этот раз девочка недовольно вскрикнула.
«Венди» протянула руку и крепко сжала плечо Рози.
– Говорю тебе, все в порядке. Она не причинит ей вреда, а я буду о ней заботиться, пока мы не придем, куда нужно. Идти осталось уже недолго, а потом она отдаст девочку… впрочем, это тебя не касается. Но пока что это ее ребенок. Так что отдай его ей.
С тяжелым сердцем – ей еще никогда не было так тяжело и больно, хотя в ее жизни было немало тяжелых минут, – Рози отдала ребенка в эти страшные руки в плесени и пятнах. Малышка радостно вскрикнула, подняла глаза к лицу, на которое Рози боялась взглянуть… и рассмеялась.
– Да, да, – проворковал сладостный чувственный голос, и было в нем что-то от нормановской улыбки. Что-то такое, от чего Рози хотелось кричать. – Да, моя маленькая. Там было темно и плохо. Да, маленькая. Мама знает.
Страшные руки прижали малышку к мареновой ткани хитона. Девочка посмотрела вверх, улыбнулась, положила головку на мамину грудь и закрыла глаза.
– Рози. – В голосе Розы Марены сквозило неистовое исступление. Это был голос безумного деспота, который готовится повелевать воображаемой армией.
– Да, – прошептала Рози.
– Настоящая Рози. На самом деле.
– Д-да. Наверное.
– Ты помнишь, что я тебе говорила вначале?
– Да. Я все помню.
Хотя больше всего ей хотелось забыть.
– И что я тебе говорила? – спросила Роза Марена с какой-то лихорадочной настойчивостью, чуть ли не с жадностью. – Что я сказала тебе, настоящая Рози?
– Я отплачу.
– Да. Я отплачу. Тебе было плохо там, в темноте? Тебе было плохо, настоящая Рози?
Рози задумалась:
– Плохо, да. Но хуже всего было у ручья. Мне так хотелось напиться.
– У тебя в жизни много такого, о чем бы хотелось забыть?
– Да. Наверное, да.
Она кивнула.
Женщина, прижимающая к груди спящую девочку, проговорила со странной бесстрастной уверенностью, от которой у Рози похолодело внутри:
– У тебя больше не будет мужа.
Рози открыла было рот, но поняла, что не сможет вымолвить ни слова.
– Мужчины – звери, – продолжала Роза Марена все тем же спокойным бесстрастным тоном. – Одних можно приручить и выдрессировать. Других – нельзя. И когда мы сталкиваемся с такими, которых нельзя приручить… с дикими и жестокими животными… почему мы должны себя чувствовать проклятыми или обманутыми?! Почему мы должны сидеть в придорожной пыли – или в кресле-качалке, уж если на то пошло – и оплакивать свою судьбу?! Надо ли восставать против нашего ка? Нет, не надо. Потому что ка – это колесо, которое вращает мир, и всякий мужчина и всякая женщина, попытавшиеся воспротивиться и остановить его, попадут под его сокрушающий обод. Но со зверьми, неподдающимися дрессировке, можно и нужно бороться. С надеждой в сердце. Ибо следующий зверь может быть совершенно другим.
Билл – не зверь, подумала Рози, зная, что никогда не отважится произнести это вслух в присутствии Розы Марены. Потому что она боялась. Потому что ей было очень легко представить, как эта безумная женщина хватает ее за плечи и рвет зубами ей горло.
– Как бы там ни было, звери будут драться, – сказала Роза Марена. – Они так устроены. Они всегда будут драться, чтобы проверить, у кого крепче рога. Ты понимаешь, о чем я?
Рози подумала, что действительно понимает, о чем говорит эта женщина. И ей стало страшно. Она поднесла руку ко рту и провела пальцами по губам. Губы были горячими и сухими.
– Никакой драки не будет, – сказала она. – Никакой драки не будет, потому что они не знакомы друг с другом. И вряд ли когда-нибудь познакомятся. Они…
– Звери будут драться, – повторила Роза Марена и вдруг протянула руку, передавая Рози какой-то предмет. Рози не сразу сообразила, что это было. Тяжелый золотой браслет, который женщина в мареновом хитоне носила на правом предплечье.
– Я… я не могу…
– Бери, – резко и даже слегка раздраженно проговорила Роза Марена. – Бери, бери! И хватит уже ныть и плакаться! Ради всех богов, которые были раньше и которые будут потом, прекращай хныкать глупой овцой!
Рози протянула дрожащую руку и взяла браслет. Он был холодным, хотя женщина в мареновом хитоне только что сняла его с руки. Если она мне прикажет его надеть, я просто не знаю, что сделаю, подумала Рози в отчаянии, но Роза Марена вообще ничего не сказала. Она лишь протянула руку и указала пальцем на оливковое дерево. Мольберта под деревом уже не было, а картина – как и тогда, у нее дома – выросла до громадных размеров. И она изменилась. Это по-прежнему была ее комната на Трентон-стрит, но теперь на ней не было женщины, что стояла лицом к двери. В комнате было темно. И кто-то спал на кровати, укрывшись одеялом, так что были видны только прядь светлых волос на подушке и голое плечо.