Это же я, удивленно подумала Рози. Я там сплю и вижу этот самый сон.
– Иди. – Роза Марена слегка подтолкнула ее в затылок. Рози сделала шаг по направлению к картине. Прежде всего потому, что ей не хотелось, чтобы к ней прикасалась эта холодная и страшная рука. Она вдруг поняла, что слышит – хотя и смутно – шум машин. В высокой траве у нее под ногами верещали сверчки. – Иди, настоящая Рози. И спасибо тебе за то, что ты спасла моего ребенка.
– Нашего ребенка, – поправила ее Рози и похолодела от ужаса.
Она, должно быть, и сама сошла с ума, раз решилась перечить этой безумной женщине.
Но когда Роза Марена заговорила, в ее голосе не было ярости или злости. Разве что легкая усмешка.
– Да-да, нашего, если тебе так хочется. А теперь иди. Помни о том, о чем следует помнить, и забудь обо всем, о чем нужно забыть. И береги себя, когда выйдешь из круга моей защиты.
Можешь не сомневаться, что выйду, подумала Рози. И никогда не вернусь, чтобы просить о помощи или услуге. С тем же успехом можно просить Ади Амина подработать распорядителем на вечеринке или Адольфа Гитлера…
Ход ее мыслей прервался, когда она увидела, что женщина на картине зашевелилась в кровати и натянула одеяло на голое плечо.
Только это была уже не картина.
Это было окно.
– Иди, – сказала ей женщина в красном платье. «Венди Ярроу». – Ты все сделала хорошо. Так, как надо. А теперь иди, пока она не передумала.
Рози шагнула к картине, и у нее за спиной вновь раздался голос Розы Марены. Только теперь ее голос не был ни хриплым, ни чувственным. Он был очень громким, пронзительно резким и просто убийственным:
– И помни: я отплачу!
Рози зажмурилась, испуганная этим внезапным и резким криком, и со всех ног бросилась к картине. Она вдруг решила, что эта безумная женщина уже забыла о той услуге, которую ей оказала, и все-таки хочет ее убить. Она обо что-то споткнулась (должно быть, о нижнюю рамку картины) и поняла, что падает. Вернее, не то чтобы падает… просто возникло явственное ощущение падения. Все внутри перевернулось и опрокинулось, а потом была только тьма, которая на огромной скорости мчалась мимо. Откуда-то из темноты доносился зловещий звук. Вроде бы издалека. Но он приближался. Может быть, это был грохот поездов в тоннелях под центральным вокзалом в Нью-Йорке. Или раскаты грома. Или топот Эриния, который слепо метался по коридорам подземного лабиринта, вспарывая рогами воздух.
А потом все ощущения и звуки исчезли.
И не осталось вообще ничего.
Ее сон был похож на парение в густой тишине, где не было ни сновидений, ни мыслей, ни чувств – как сон эмбриона внутри материнской матки. Но ровно в семь безжалостный звон будильника вырвал ее из сна. Рози рывком села на кровати, молотя воздух руками и выкрикивая слова, которых она сама не понимала, – слова из сна, который уже забылся:
– Не заставляй меня на тебя смотреть! Не заставляй меня! Не заставляй!
А потом она увидела стены, оклеенные кремовыми обоями, диванчик – вернее, широкое кресло, которое можно было назвать небольшим диванчиком только с большой натяжкой, – и свет, струящийся из окна. Это были те самые якоря, которые помогли ей зацепиться за реальность, в которой она так нуждалась. Кем бы она ни была там, во сне, что бы она там ни делала, теперь она снова стала собой – Рози Макклендон, одинокой женщиной, которая сама зарабатывает на жизнь записью аудиокниг. Она много лет прожила с плохим мужем, но ушла от него и встретила хорошего парня. Она живет в однокомнатной квартирке в доме номер 897 на Трентон-стрит. Второй этаж, в конце коридора, прекрасный вид из окна. Да, и еще одна вещь. Отныне и впредь она больше не съест ни одной горячей сосиски в тесте. И особенно – с кислой капустой. Похоже, такая еда ей просто противопоказана. Она не помнила, что ей снилось,
(помни о том, о чем следует помнить, и забудь обо всем, о чем нужно забыть)
но она знала, с чего все началось: с того, что она – словно Алиса сквозь зеркало – прошла сквозь картину, черт бы ее побрал.
Рози еще немного посидела на кровати, сосредоточенно собирая вокруг себя свой мир – мир настоящей Рози, – а потом протянула руку к будильнику. Но рука дрогнула, и будильник свалился на пол, где и остался лежать, заходясь неугомонным звоном.