(Сними с себя эту хламиду.)
(Я не могу. У меня под ней ничего нет!)
(Давай делай, что сказано, и не спорь…)
Призрачные голоса. Один голос Рози узнала. Это был ее голос. А чей же тогда другой?
Впрочем, какая разница? Она сама разделась во сне. Или во время короткого пробуждения, которое она помнит не лучше, чем странный бредовый сон, в котором она бежала по темному лабиринту и переходила черный ручей по белым камням. Она сняла с себя рубашку и, наверное, бросила ее на пол. Где она сейчас и лежит.
– Если, конечно, я ее не съела или…
Рози убрала руку из-под струи воды и с удивлением уставилась на свои пальцы. Кончики пальцев были в каких-то красноватых разводах. Под ногтями краска была чуть ярче. Она медленно поднесла руку поближе к глазам, и в голове у нее явственно прозвучал встревоженный голос – только это была не миссис Сама Рассудительность; уж ее бы Рози узнала сразу. Не вздумай попробовать плод. Даже руку, которой его будешь трогать, ко рту не подноси!
– Какой еще плод? – испуганно проговорила Рози. Она понюхала пальцы и ощутила едва уловимый аромат, напомнивший ей о свежих горячих булочках и домашней сахарной карамели. – Какой плод? Что со мной было сегодня ночью? И что…
Она умолкла на полуслове, не желая высказывать вслух эту страшную мысль. Она боялась, что, если оформит вопрос в слова, ей придется искать на него ответ. Что со мной происходит?
Она встала под душ, отрегулировала воду, так, чтобы она была очень горячей – настолько, насколько вообще можно выдержать, – взяла мыло и принялась с остервенением оттирать руки, пока на них не осталось ни малейших следов этой мареновой краски. И не только на пальцах, но и под ногтями тоже. Потом она вымыла голову. Пока Рози возилась под душем, она тихонечко напевала. Керт подсказал ей, как упражнять голос: петь детские песенки в разных тональностях и регистрах. И сейчас Рози решила немного позаниматься. Она только старалась не повышать голос, чтобы не беспокоить соседей. Минут через пять Рози выключила воду и вышла из душа. Теперь она себя чувствовала более или менее человеком, и ее тело чувствовалось именно телом, а не конструкцией из перекрученной проволоки и битого стекла. И голос тоже восстановился почти до нормального.
Рози натянула джинсы и футболку, но потом вспомнила, что сегодня она обедает с Робби Леффертсом, и переоделась в новую юбку. Одевшись, она уселась перед зеркалом, чтобы заплести косу. Ей было очень неудобно, потому что спина, руки и плечи тоже побаливали. После горячего душа ей стало значительно легче, но все-таки не настолько, чтобы ее самочувствие можно было назвать хорошим.
Да, для своего возраста это был крупный ребенок, подумала Рози. Она даже не обратила внимания на эту странную мысль, потому что изо всех сил пыталась сосредоточиться на прическе. Но зато потом, когда она уже почти заплела косу, она глянула в зеркало и увидела такое, от чего у нее просто челюсть отвисла. По сравнению с этим все странности и несоответствия сегодняшнего утра показались вообще незначительными мелочами.
– О Господи, – выдавила она слабым голосом. Потом поднялась и прошла через комнату на негнущихся ногах.
В целом картина осталась прежней. Светловолосая женщина с длинной косой по-прежнему стояла на вершине холма и по-прежнему прикрывала глаза рукой. Только теперь на картине действительно было солнце. Грозовые тучи, нависавшие над холмом раньше, исчезли. Небо над женщиной было таким, каким оно бывает в июле после дождя, – бледно-голубым и как будто слегка размытым. В небе кружились черные птицы, которых тоже не было на картине раньше, но Рози даже не обратила на них внимания.
Небо голубое, потому что гроза прошла, подумала она. Она прошла, пока я… ну… пока я была в том, другом месте.
Все ее воспоминания о «том другом месте» сводились к тому, что там было темно и страшно. Но и этого было вполне достаточно. Ей совсем не хотелось вспоминать какие-то конкретные детали. И еще Рози подумала, что, наверное, она не будет делать для картины новую рамку. Она уже поняла, что завтра она не покажет картину Биллу. И вообще словом о ней не обмолвится. Она и представить себе не могла, что будет, если он заметит, что мрачные грозовые тучи сменились на картине безоблачным небом, умытым дождем. Но еще хуже будет, если он не заметит вообще никаких перемен. Потому что тогда станет ясно: она сходит с ума.