Я даже не знаю, хочу ли я оставлять ее у себя, эту картину, подумала Рози. Потому что мне страшно. Потому мне кажется, в ней живут привидения. Весело, правда?
Рози подняла холст, держа его ладонями за края, чтобы случайно не прикоснуться к изображению, и запрещая себе даже думать о том, почему
(осторожнее, Рози, не упади в нее)
она обращается с картиной с такой осторожностью. В прихожей, справа от двери, был небольшой встроенный шкаф, который пока пустовал, если не считать пары стоптанных домашних туфель, которые были на ней, когда она убежала от Нормана, и нового свитера из дешевой синтетики. Чтобы открыть дверцу шкафа, Рози пришлось поставить картину на пол (она, конечно, могла бы сунуть ее под мышку, чтобы освободить одну руку, но ей почему-то не хотелось прикасаться к изображению). Потом она вновь подняла картину, чтобы убрать ее в шкаф. Но еще пару минут постояла, пристально разглядывая картину. Да, теперь там было солнце, которого точно не было раньше. И над храмом кружились птицы, которых, возможно, не было раньше. Это все изменения? Или есть какие-то еще? Рози казалось, что есть. И, быть может, она их не видит, потому что там не прибавилось новых деталей, а наоборот… чего-то не хватало. Чего-то…
Я не хочу это знать, поспешно сказала она себе. Мне даже думать об этом не хочется, вот так вот.
Да, именно так. И все-таки ей было жалко, что все изменилось. Ее отношение изменилось. А ведь поначалу она отнеслась к этой картине как к талисману, который обязательно принесет ей удачу. И еще она знала наверняка: именно мысли о Розе Марене, которая стоит под грозой на вершине холма и ничего не боится, помогли ей перебороть панический страх в первый день в студии звукозаписи, когда ей казалось, что у нее вообще ничего не получится. Поэтому Рози было неприятно, что теперь эта картина ее пугает… ей не хотелось бояться того, что когда-то ее поддержало и придало сил. И тем не менее она боялась. Очень боялась. В конце концов это же картина. Нарисованный мир, и он должен всегда оставаться таким, каким его изобразил художник. Тучи на нарисованном небе не должны расходиться за ночь. И предметы, изображенные на холсте, не должны появляться и исчезать, как в каком-то слайд-шоу. Рози пока еще не представляла, что будет делать с картиной дальше, но одно она знала точно: по крайней мере до понедельника картина простоит в шкафу в компании старых домашних туфель и нового свитерочка.
Она убрала картину в шкаф, прислонила ее к стене (подавив в себе безумный порыв развернуть холст лицом к стене) и плотно закрыла дверцу. Потом надела свою единственную приличную блузку, взяла сумочку и вышла из квартиры. Пока она шла по длинному сумрачному коридору к лестнице, у нее в голове всплыли два слова: Я отплачу. Рози резко остановилась у самой лестницы. Ее так трясло, что она едва не уронила сумочку. На мгновение правую ногу пронзило болью, как это бывает при судорогах. Но потом все прошло, и Рози быстро спустилась на первый этаж. Я не буду об этом думать, твердо сказала она себе, выходя из подъезда и направляясь к автобусной остановке. Не хочу и не буду. И никто меня не заставит. Лучше я буду думать о Билле. И о его мотоцикле.
Всю дорогу до работы она думала только о Билле, а потом сразу же погрузилась в мрачный мир «Убей все мои завтра», а во время обеда у нее и вовсе не было времени размышлять о женщине на картине. Мистер Леффертс отвез ее в маленький итальянский ресторанчик под названием «Делла Феммина» – самый приятный и самый уютный из всех ресторанов, в которых ей довелось побывать, – и уже за десертом, пока Рози доедала дыню, предложил ей «контракт посолиднее», как он сам это назвал. По условиям контракта она получала восемьсот долларов в неделю за двадцать недель работы или за двенадцать готовых книг, если она начитает их раньше. И хотя Рода настаивала, чтобы Рози не соглашалась меньше чем на тысячу, все равно это было очень заманчивое предложение, потому что Робби пообещал познакомить ее с агентом, через которого можно наладить контакты с любой радиостанцией или студией звукозаписи.
– К концу года вы можете заработать двадцать две тысячи долларов, Рози. Больше, если захотите… но стоит ли перенапрягаться?
Рози спросила, можно ли ей подумать и дать ответ в понедельник. Мистер Леффертс сказал, что, конечно, можно. Прощаясь с Рози в вестибюле Корн-билдинга (Рода с Кертом сидели на скамеечке рядом с лифтом и о чем-то шептались, как парочка заговорщиков), он протянул ей руку. Она подумала, что он собирается пожать ей руку, и протянула ему ладонь. Но он взял ее руку в обе свои, согнулся в легком поклоне и поцеловал ей руку. От этого странного жеста – Рози в жизни не целовали руку, хотя она много раз видела, как это делают в фильмах, – у нее по спине побежали мурашки.