Норман спросит ее и об этом. Он спросит ее обо всем. А когда он добьется ответов на все вопросы – все вопросы, которые он ей задаст, – он накинет ремень ей на шею, затянет так, чтобы она не смогла кричать, и будет кусать… и кусать… и кусать. Его рот и челюсти все еще болели после того, что он сделал с Тампером, Восхитительным Городским Евреем. Но его это не остановит. Ни в коем разе. У него еще оставалось три упаковки перкодана, и он примет пару таблеток перед тем, как займется своей заблудшей овечкой, своей милой бродячей Розой. А потом, когда все закончится, когда перкодан перестанет действовать…
Но он даже не представлял себе, что будет потом. И не хотел представлять. Скорее всего никакого потом не будет. Только – темнота. И это было хорошо. Может быть, темнота – это как раз то, что надо. То, что доктор прописал.
Он лежал у себя в постели, пил лучшее в мире виски и курил одну за одной сигареты, глядя, как дым поднимается к потолку бархатными клубами и синеет, попадая в мягкий свет лампы. Он забросил блесну. Но почему-то прием не срабатывал. Рыбка никак не желала ловиться, и это сводило его с ума. Как будто ее похитили инопланетяне или что-нибудь в этом роде. В какой-то момент, когда он был уже изрядно пьян, он уронил на руку горящую сигарету и сжал ее в кулаке. Он представил, что это ее рука; что он держал ее руки в своих, заставляя терпеть эту боль. И пока боль прожигала его ладонь и струйки дыма текли сквозь пальцы, он шептал:
– Где ты прячешься, Роза? Где ты, воровка?
Вскоре он отрубился. И проснулся лишь около десяти утра – уже в пятницу, – совершенно не выспавшийся, мутный с похмелья и почему-то испуганный. Всю ночь ему снились странные сны. Ему снилось, что он лежит у себя в постели, в гостиничном номере, на девятом этаже «Уайтстоуна». Лежит и никак не может заснуть. Свет лампы все так же мягко струится в темноте, и дым от его сигарет все так же плывет к потолку синим дрожащим облаком. Только во сне в сигаретном дыму возникали живые картины, как обрывки какого-то кинофильма. Он видел Розу в этом синем дыму.
Так вот ты где, подумал он, наблюдая за тем, как она идет через мертвый сад под проливным дождем. Она почему-то была совершенно голой, и он вдруг понял, что хочет ее. Последние восемь лет он не чувствовал ничего, кроме усталости и отвращения, при виде ее обнаженного тела, но сейчас она выглядела совсем по-другому. И надо признать, очень даже неплохо.
Похоже, она похудела, подумал Норман во сне. Не то чтобы очень заметно, но все же… Но дело было не в этом. Что-то в ней изменилось. Но что? Может быть, что-то в походке. В манере двигаться…
И тут он понял, в чем дело. У нее был вид ненасытной и неуемной бабы, которая обожает трахаться с мужиками. У нее был такой вид, как будто она трахает мужика прямо сейчас и собирается выжать из него все соки. Это было так странно, что он едва не рассмеялся: Что с тобой, Рози? Ты, наверное, шутишь, сестренка. Но одного взгляда на ее волосы было достаточно, чтобы решить этот вопрос раз и навсегда. Она стала яркой блондинкой, как и все шлюхи, воображающие себя Шарон Стоун или Мадонной.
Он видел, как Роза, сотканная из дыма, вышла из странного мертвого сада и пошла к ручью с такой темной водой, что казалось, будто это и не вода, а чернила. Она встала на камень, чтобы перейти на ту сторону, и раскинула руки для равновесия, и тогда он заметил, что в одной руке она держит какую-то мокрую мятую тряпку. Норману показалось, что это ночная рубашка, и он подумал: Почему ты ее не наденешь, бесстыжая сука? Или ты ждешь, что придет твой дружок и засунет тебе по самое не хочу? Хотел бы я посмотреть на это. Действительно, очень хотел бы. Знаешь, что я тебе скажу – если, когда я тебя разыщу, ты будешь сидеть-миловаться с каким-нибудь сопляком, то когда копы найдут его труп, его чертов прибор будет торчать у него из задницы, как свечка из торта.
Но никто не пришел к ней – в том сне. Роза, парящая над кроватью, Роза в дыму, она спустилась по тропинке, что вела через рощу. Деревья были как мертвые, они были как… Ну, такие же мертвые, как Питер Словик. В конце концов она вышла на опушку. Там стояло одно, вроде как еще живое дерево. Она опустилась на колени, подобрала горсть семян и завернула их в какую-то тряпку. Похоже, еще один лоскут от ночной рубашки. Потом она поднялась, пошла к каменной лестнице рядом с деревом (во сне никогда не знаешь, какая хрень случится дальше), спустилась вниз по ступеням и исчезла из виду. Он лежал и дожидался, пока она вернется, и вдруг почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной. Даже не кто-то, а что-то. Что-то холодное и морозное. Как будто подуло из открытого холодильника. Как полицейскому из уголовной полиции ему приходилось задерживать и всякую шваль, и по-настоящему страшных людей – обколотые наркоманы, с которыми иногда приходилось иметь дело ему и Харли Биссингтону, были, наверное, самыми страшными, – и со временем у него развилось чутье. Он нутром чувствовал их присутствие. И вот сейчас – то есть в том сне – ощущение было такое же. Кто-то подкрадывался к нему сзади, и у Нормана не было ни малейших сомнений в том, что этот кто-то опасен.