В общем, в пятницу Норман улегся спать в четыре часа пополудни. Болезненная пульсация в висках была уже не похожа на обычную головную боль с похмелья. Это был один из его «фирменных приступов», как он сам это называл. Такое часто случалось, если он много работал; а с тех пор, как Рози ушла и его домашняя аптечка начала пустеть, два приступа в неделю уже перестали быть чем-то из ряда вон выходящим. Он лежал, глядя в потолок. Глаза слезились, из носа текло. Он видел забавные яркие зигзагообразные контуры вокруг предметов. Боль уже достигла той стадии, когда начинает казаться, что где-то внутри головы бьется кошмарный зародыш, пытаясь вылезти наружу – когда ничего уже не остается, кроме как успокоиться и подождать, пока все это не кончится. И еще время… почему-то оно становилось вязким, и надо было продираться сквозь каждый миг, чтобы не застрять в безвременье. Надо было медленно передвигаться по липким секундам, как по камушкам через ручей. В сознании шевелились какие-то смутные воспоминания, но они не могли пробиться сквозь пелену безжалостной боли, и Норман даже и не пытался их удержать. Он потер рукой голову. Впечатление было такое, что гладкий шар был не его головой, а какой-то совсем посторонней вещью. Все равно что дотрагиваться до капота свежеотполированной машины.
– Кто я? – спросил он пустую комнату. – Кто я? Почему я здесь? Что я делаю? Кто я?
Но он уснул прежде, чем сумел отыскать ответ хотя бы на один из этих вопросов. Боль достаточно долго тащилась за ним по пятам – по темным глубинам без памяти и сновидений, как навязчивая идея, которая вертится в голове и никак не дает покоя. Но в конце концов Норман оставил ее позади. Его голова завалилась набок, и влага – просто влага, не слезы, – вытекла из его левого глаза и левой ноздри и потекла по щеке. Он захрапел.
А когда проснулся двенадцать часов спустя – в четыре утра в субботу, – головная боль прошла. Он чувствовал себя посвежевшим и полным сил, так бывало почти всегда после «фирменных приступов». Он сел, спустил ноги на пол и посмотрел в окно. На улице было темно. Голуби спали на узком карнизе и курлыкали даже во сне. Он знал – совершенно точно, без всяких сомнений, – что сегодня все кончится. Может, и он тоже кончится, но это уже не имело значения. Тем более что когда все закончится, он уже навсегда избавится от этих кошмарных головных болей…
В другом конце комнаты на спинке стула висела его новая мотоциклетная куртка, похожая в темноте на безголовый призрак.
Встань пораньше, Рози, подумал он чуть ли не с нежностью. Встань пораньше, моя хорошая, и полюбуйся восходом. И полюбуйся как следует, потому что это твой последний рассвет.
В субботу Рози проснулась в четыре утра и потянулась к лампе на тумбочке у кровати. Она была в ужасе. Ей казалось, что Норман находится здесь, в ее комнате. Она даже чувствовала запах его одеколона. Все мои мужчины пахнут «Английской кожей» («English Leather») или не пахнут вообще.
Она чуть не сшибла лампу на пол, пытаясь зажечь свет, но когда это ей наконец удалось (лампа опасно свисала с края тумбочки), она очень быстро пришла в себя. Ее окружали знакомые вещи. Она была в своей комнате – маленькой и аккуратной, – а не в каком-то кошмарном месте из сна. И пахло здесь лишь ее собственной чистой кожей, теплой со сна. И она была совершенно одна… то есть с Розой Мареной. Но Роза Марена надежно закрыта в шкафу в прихожей, где она так и стоит на вершине холма, прикрывая глаза от солнца и глядя на развалины храма.
Он мне приснился, подумала Рози и села в кровати. Мне приснился очередной кошмар про Нормана, вот почему я проснулась и вот почему мне так страшно.
Она пододвинула лампу обратно на тумбочку. Лампа стукнулась о браслет. Роза взяла его в руки и растерянно на него посмотрела. Странно, но она совершенно не помнит,
(то, о чем следует помнить)
где она это купила. Может, в ломбарде у Билла… потому что он был похож на браслет, который носила женщина на картине? Она напрочь забыла, и это ее тревожило. Как можно такое забыть?! Как можно забыть
(то, о чем нужно забыть),
где ты купила браслет?
Рози взвесила браслет на руке. Он был тяжелым, как будто он сделан из золота, но скорее всего это был какой-то позолоченный металл. Рози поднесла браслет к лицу и посмотрела сквозь него на комнату, как в телескоп.
И тут ей вдруг вспомнился ее сон. То есть даже не сон, а обрывок сна. И она поняла, что сон был совсем не про Нормана, а про Билла. Они ехали на мотоцикле, но только не на пикник. Он вез ее по тропинке, которая уходила все глубже и глубже в зловещий лес мертвых деревьев. Потом они выехали на поляну, и там стояло живое дерево – единственное живое дерево посреди мертвого леса, – увешанное плодами цвета хитона Розы Марены.