– Привет, – сказала она, глядя на него сверху вниз. – Ты как раз вовремя.
– Конечно, – ответил он, глядя на нее снизу вверх. Похоже, ее замечание немного его удивило. – Я всегда прихожу вовремя. Меня так воспитали. Наверное, у меня это и в генах заложено. – Он протянул ей руку в перчатке, как галантный кавалер из какого-то старого фильма, и улыбнулся. – Ты готова?
Пока что Рози не знала, как ответить на этот вопрос, поэтому она просто взяла Билла под руку и позволила отвести себя вниз по лестнице. Они вышли на улицу – навстречу солнечному свету и первой субботе июля. Он остановил ее на бордюре рядом с мотоциклом, развернул лицом к себе, окинул критическим взглядом с головы до ног и покачал головой.
– Так, свитер твой никуда не годится, – заметил он. – Хорошо, что я старый бойскаут: предусмотрительный и запасливый.
С обеих сторон к багажнику «харлея» было приторочено по седельной сумке. Билл открыл одну из сумок и вытащил черную кожаную куртку, почти такую же, как у него: с карманами на молнии вверху и внизу, но без заклепок, цепей и других наворотов. Она была меньше, чем та, которую носил Билл. Рози смотрела на куртку у него в руках, и ее мучил вполне очевидный вопрос, который напрашивался сам собой.
Он проследил за ее взглядом, сразу все понял и покачал головой.
– Это отцовская куртка. Он учил меня кататься на мотоцикле. У него был старенький «индиан хаммерхед», который он выменял на обеденный стол и спальный гарнитур. Он мне рассказывал, что в тот год, когда ему исполнилось двадцать один, он всю Америку исколесил на этом мотоцикле. У него был ножной стартер, и если забыть поставить его на среднюю передачу, то он тут же норовил уехать прямо из-под тебя.
– А что с ним случилось потом? Отец его разбил? – Она улыбнулась. – Или ты его разбил?
– Никто его не разбивал. Он сам умер, от старости. С тех пор у нас были одни «харлеи». Это модель «херитаж софтэйл», с объемом двигателя 13–45 кубов. – Он нежно дотронулся до руля. – Отец давно уже не катается. Лет пять, наверное.
– Надоело ему?
Билл покачал головой.
– Нет, у него глаукома. Ему нельзя.
Рози надела куртку. Судя по всему, отец Билла был как минимум на три дюйма ниже своего сына и килограммов на пятнадцать легче, но куртка все равно смотрелась на ней смешно, свисая почти до колен. Зато она была теплой, и Рози застегнула ее до самого подбородка.
– Хорошо выглядишь, – сказал Билл. – Забавно так, как ребенок, который напялил взрослую одежду. Но все равно хорошо. Честное слово.
Она подумала, что теперь вполне может сказать Биллу о том, о чем не решилась сказать в прошлый раз, когда они сидели на скамейке и ели сосиски. Ей вдруг показалось, что это важно. Что она должна это сказать.
– Билл?
Он посмотрел на нее, улыбнувшись, но его глаза оставались серьезными.
– Да?
– Не делай мне больно.
Он выслушал это все с той же легкой улыбкой и все с тем же серьезным взглядом.
– Не буду.
– Ты обещаешь?
– Да, я обещаю. Давай садись. Ты когда-нибудь ездила на железном коне?
Она покачала головой.
– Ладно, тогда учись. Ноги ставишь вот сюда. – Он указал на две маленькие приступочки, потом наклонился и взял в руки шлем, закрепленный за сиденьем сзади. Рози безо всякого удивления смотрела на это ярко-красное чудо. – Получите корзинку для мозгов.
Она надела шлем на голову, наклонилась, посмотрела на себя в одно из боковых зеркал и рассмеялась.
– Я похожа на футболиста!
– На самого красивого футболиста в команде. – Билл взял ее за плечи и повернул к себе. – Он застегивается под подбородком. Давай лучше я. – На мгновение его лицо оказалось совсем-совсем рядом с ее лицом. И она поняла, что, если он захочет поцеловать ее прямо здесь, на солнечной улице, где ходят люди, она не станет противиться. Но он просто застегнул на ней шлем и отступил на шаг. – Не слишком туго?
Она покачала головой.
– Точно?
Она кивнула.
– Тогда скажи что-нибудь.
– Не флифком туво, – сказала она и рассмеялась над его встревоженным взглядом. Потом до него дошло, что она дурачится, и он тоже расхохотался.