К тому же ей уже жутко хотелось в туалет. И зачем, черт возьми, она выпила столько чая со льдом?!
Норман неспешно проехал назад по центральной аллее парка аттракционов и вернулся в зону для пикников. Женщины еще сидели за столиками, но обед уже подходил к концу – подавали десерт. Надо бы поторопиться, пока они все сидят в одном месте. Впрочем, он не особенно беспокоился; все беспокойство прошло. Норман знал, где найти женщину одну, без компании. Найти и очень серьезно с ней поговорить. «Женщины постоянно бегают в сортир, – однажды сказал ему отец. – Они как собаки, которые ни один куст не пропустят – обязательно задерут лапу».
Норман быстро покатил мимо указателей с надписью «ТУАЛЕТ».
Мне бы только одну заловить, думал он. Только чтобы она знала, куда подевалась Роза. Если она в Сан-Франциско, я поеду за ней туда. Если в Токио, я разыщу ее там. Если она в аду, я достану ее и там. А почему, собственно, нет? Все равно мы с ней оба окажемся в пекле – и, возможно, обзаведемся там собственным домиком и будем жить дружной семьей.
Он проехал через небольшую рощицу кипарисов, подстриженных в виде геометрических фигур и зверюшек, и скатился по пологому спуску к кирпичному строению без окон, но с дверями с двух сторон – мальчики справа, девочки слева. Норман миновал дверь с буковкой Ж, заехал на зады строения и остановился. С его точки зрения, это было очень даже неплохое место – узкая полоска голой земли, ряд пластмассовых мусорных баков вдоль стены и высокий глухой забор. Выбравшись из инвалидной коляски, он осторожно высунулся из-за угла и обнаружил, что отсюда прекрасно видна дорожка, ведущая к туалетам. Все складывалось как нельзя лучше. К нему вернулись спокойствие и уверенность. Голова, правда, еще побаливала, но уже меньше – острая боль поутихла, сменившись медленными тягучими толчками в висках.
Две женщины вышли из рощицы – не годится. Вот что самое поганое – женщины вечно ходят в сортир по двое, что они там, интересно, делают? Ковыряют друг друга пальцами за неимением «ковырялки»?
Парочка вошла в кирпичный домик. Через ближайшее вентиляционное отверстие Норман слышал их голоса, они говорили о каком-то парне по имени Фред. Фред сделал то-то, Фред сказал так-то, Фред отмочил такую-то штуку. Очевидно, этот Фред был тем еще приколистом. Каждый раз, когда одна женщина – та, которая говорила больше, – замолкала, чтобы набрать в легкие воздуха перед очередным словесным потоком, ее приятельница принималась хихикать, и этот противный звук бил Норману по нервам. Ощущение было такое, словно его мозги обваливают в битом стекле, как пончики – в сахарной пудре. Но он не сдвинулся с места и не оставил свой наблюдательный пункт. Он стоял совершенно не сводя глаз с тропы, и только его руки то сжимались в кулаки, то разжимались, то сжимались, то разжимались.
Наконец женщины вышли, продолжая хихикать и болтать о весельчаке Фреде. Они шли по тропе так близко друг к другу, что их бедра и плечи соприкасались. Норман едва сдержался, чтобы не выскочить из-за угла и не броситься следом за этими шлюшками. Как было бы славно схватить их безмозглые головы – ладонями за затылки – и треснуть их лбами, чтобы они взорвались, как две тыквы, наполненные динамитом.
– Не надо, – прошептал он, пытаясь взять себя в руки. Пот стекал по его лицу крупными липкими каплями и выступал через каждую пору на его бритом черепе. – Не надо, только не сейчас, иначе ты все испортишь. – Он весь дрожал, боль вернулась и разгулялась в полную силу, стуча по черепу изнутри безжалостным кулаком. Голова просто раскалывалась. На периферии зрения мерцали яркие линии. Из правой ноздри потекло.
Следующая женщина, показавшаяся из кипарисовой рощицы, была одна, и Норман узнал ее – копна седых волос, уродливые варикозные вены на ногах. Старушенция, угостившая его йогуртом.
А теперь я тебя угощу, подумал он и весь подобрался. У меня есть для тебя хорошее угощение, и если ты мне не скажешь того, что мне надо знать, ты его слопаешь все целиком – до последнего кусочка.
Затем появилась еще одна женщина. И ее тоже Норман уже видел – жирная черномазая сука в красном сарафане, та, которая обернулась и посмотрела на него, когда его окликнул кассир из будки. И снова его посетило стойкое ощущение, что он ее видел раньше – не утром в парке, а еще раньше. Но он никак не мог вспомнить где. Как иной раз не можешь вспомнить имя, которое вертится на языке, но никак не дается. Если бы только башка не трещала так сильно…