У Рози все спуталось в голове. Сначала ей показалось, что в реанимационной палате Истсайдской больницы собрались все до одной «дочки и сестры». Но проходя через комнату к койке Герт (вокруг которой толпились мужчины в белых халатах), она все же заметила, что не хватает по меньшей мере трех: Анны, которая, вероятно, еще не вернулась с панихиды по бывшему мужу; Пэм, которая сегодня работала в смене в «Уайтстоуне»; и Синтии. При мысли о Синтии она вся обмерла.
– Герт! – закричала она, расталкивая врачей. – Герт, где Синтия? Что с ней? Она не…
– Она наверху. – Герт попыталась ободряюще улыбнуться Рози, но у нее ничего не вышло. Ее глаза распухли и покраснели от слез. – Врачи говорят, что с ней все будет в порядке. Правда, придется ей полежать в больнице. Он ее сильно избил, но это не страшно – она поправится. Господи, Рози, ты хоть знаешь, что у тебя на голове мотоциклетный шлем? Хотя… тебе очень идет. Это теперь новая мода?
Билл шагнул к ней, но Рози даже и не заметила, как он снял с нее шлем. Она смотрела на Герт… Консуэло… Робин. Она боялась их взглядов. Боялась встретить обвиняющий взгляд, который бы говорил, что она заразная, что она принесла чуму в их до этого чистый дом. Боялась увидеть ненависть в их глазах.
– Простите меня, – прошептала она. – Простите меня за все.
– За что? – с искренним удивлением переспросила Робин. – Ведь это не ты избила Синтию.
Рози неуверенно посмотрела на нее, потом снова перевела взгляд на Герт. Та указала глазами куда-то в сторону, и, проследив за направлением ее взгляда, Рози вся обмерла от страха. Только сейчас она заметила, что в палате находятся не только женщины из «Дочерей и сестер», но и полицейские. Двое в штатском, трое в форме. Копы.
Она протянула мгновенно онемевшую руку, нашла руку Билла и вцепилась в нее мертвой хваткой.
– Вам нужно поговорить с этой женщиной, – сказала Герт, обращаясь к одному из полицейских. – Человек, который все это сделал… это ее муж. Рози, это лейтенант Хейл.
Теперь они все обернулись к ней. Обернулись, чтобы посмотреть на жену копа, которая набралась наглости и сбежала от мужа, прихватив заодно и его кредитку.
Они все смотрели на нее. Братья Нормана.
– Мэм? – обратился к ней полицейский в штатском, которого Герт представила как лейтенанта Хейла, и на какой-то ужасный миг его голос показался ей так похожим на голос Харли Биссингтона, что ей захотелось кричать.
– Держись, Рози, – шепнул ей Билл. – Я здесь, с тобой.
– Мэм, что вы можете нам сообщить? – Слава Богу, теперь голос его утратил сходство с голосом Биссингтона. Наверное, ей действительно показалось, что они похожи.
Рози глянула в окно, на асфальтированную дорожку, которая выходила на скоростное шоссе. Она смотрела на восток – в ту сторону, откуда приходит ночь, поднимаясь из озера. До темноты осталось всего несколько часов. Она закусила губу и посмотрела на полицейского. Потом вложила свою ладонь в руку Билла и заговорила хриплым и низким голосом, который казался чужим даже ей самой.
– Его зовут Норман Дэниэльс, – сообщила она лейтенанту Хейлу.
Твой голос звучит, как голос женщины на картине, вдруг подумалось ей.
– Он мой муж, он инспектор уголовной полиции, и он сумасшедший.
VIII. Да здравствует бык
Ощущение было такое, как будто он вышел из тела и парит над собственной головой, но когда Грязная Герти помочилась ему на голову, все сразу же переменилось. И сейчас его голова была уже не воздушным шариком, наполненным гелием, – это был плоский камушек, который чья-то рука пустила прыгать по воде. Сознание больше не плыло; оно скакало.
Он все еще не мог поверить, что эта жирная черная сука сделала с ним такое. Он знал, что все это ему не приснилось, что это было на самом деле, но знать и верить – иногда это две разные вещи, и сейчас был как раз такой случай. Как будто с ним произошло некое мрачное превращение и он стал совершенно другим существом – тварью, погрязшей во тьме, что беспомощно скользит по поверхности восприятия и лишь иногда, в редкие моменты просветления, позволяет ему становиться собой и думать.
Он помнил, как в последний раз поднялся с земли в закутке за сортиром. Лицо кровоточит от десятка царапин и ссадин, нос разбит, все тело болит от многочисленных столкновений с собственной инвалидной коляской, ребра и внутренности все еще ощущают на себе триста фунтов живого веса Герти, сидящей на нем верхом… но это, как говорится, переживаемо. Он вообще мог стерпеть очень многое. Но он был весь мокрый, и этот запах… запах ее мочи, и не просто мочи, а женской мочи… его передергивало от одной только мысли об этом. Ему хотелось кричать, и окружающий мир – мир, с которым надо держать контакт, если он не хочет оказаться на скамье подсудимых или в психушке, запеленутым в смирительную рубашку и накачанным торазином, – начал расплываться и разваливаться на куски.