Когда он пришел в себя, то обнаружил, что он сидит за рулем, стоит на светофоре и ждет, пока загорится зеленый, и еще на нем почему-то не было рубашки. Часы на здании банка на углу показывали 2:07 пополудни. Он огляделся по сторонам и увидел, что его рубашка лежит на полу вместе с зеркалом заднего вида и маской быка. Грязный Ферди весь сморщился и был явно не в форме – он таращился на Нормана пустыми глазницами, сквозь которые проглядывал коврик на полу. А улыбка счастливого идиота у него на морде сменилась странной ухмылкой. Как будто бык знал что-то важное – знал, но не хотел говорить. Но Нормана это не волновало. Главное, он снял с себя эту дурацкую маску. Он включил радио, хотя сделать это со сломанной ручкой настройки было достаточно сложно. Приемник по-прежнему был настроен на станцию, передающую старые песни. Томми Джэймс и Шонделлс пели «Хэнки-Пэнки». Норман тут же начал подпевать.
Невзрачный мужчина, похожий на бухгалтера, за рулем «камри» в соседнем ряду смотрел на Нормана с опаской и любопытством. Норман не сразу понял, чего этот мужик так на него уставился, но потом до него дошло, что у него все лицо в крови – уже засохшей, судя по ощущениям. И на нем нет рубашки. Надо бы что-то по этому поводу предпринять, и как можно скорее. А пока…
Он наклонился, поднял маску с пола и засунул в нее руку, зажав пальцами губы быка. Потом он поднес маску к окну и стал шевелить губами Фердинанда в такт песенки Томми Джэймса. Бык покачивался в такт музыке, то есть это Норман двигал рукой, заставляя его покачиваться. Мужик, похожий на бухгалтера, поспешно отвернулся и уставился прямо перед собой. Посидел так секунду-другую, а потом протянул руку и запер заднюю дверь.
Норман усмехнулся.
Он бросил маску обратно на пол и вытер руку о голую грудь. Он понимал, что выглядит, как какой-нибудь шиз полоумный, но уж лучше казаться придурком, чем снова напялить на себя эту вонючую обоссанную рубашку. На заднем сиденье лежала мотоциклетная куртка. Она была сухой – по крайней мере изнутри. Норман надел ее и застегнулся доверху. Тут зажегся зеленый. «Камри» сорвался с места и усвистел вперед со скоростью света. Норман тоже поехал, но куда медленнее, напевая под радио: «Я видел, как она шла по улице… Тогда я увидел ее в первый раз… Такая милая девочка, стоит совсем одна… Эй, детка, может тебя подвезти домой?» Норману вспомнилась школа. Старшие классы. Тогда жизнь была куда проще. И не было никакой милой-славной Розы, из-за которой творится весь этот бардак. По крайней мере до выпускного класса.
Где ты, Роза? – подумал он. Почему тебя не было на этом сучьем пикнике? Где тебя черти носят?
– А у нее свой пикник, личный, – прошептал бык, и было в его голосе что-то знакомое… и одновременно до жути чужое. Он не просто высказывал предположение, а словно провозглашал истину. Со знанием дела, со спокойной уверенностью оракула.
Норман подъехал к тротуару, не обращая внимания на знак «ОСТАНОВКА ЗАПРЕЩЕНА», и снова поднял маску с пола. Снова надел ее на руку. Только на этот раз повернул ее мордой к себе. Он видел свои пальцы сквозь дырки для глаз, но почему-то ему все равно казалось, что бык смотрит прямо на него.
– Какой еще личный пикник? Ты о чем? – спросил он неожиданно хриплым голосом.
Его пальцы двигались, заставляя двигаться и губы быка. Норман не чувствовал своих пальцев, хотя и видел, как они шевелятся. Резонно было бы предположить, что это он разговаривает сам с собой, вот только голос быка был совсем не похож на его собственный голос: он звучит совсем по-другому, и звуки исходят явно откуда-то извне – а точнее, из этих резиновых губ, кривящихся ухмылкой.
– Ей нравится, как он ее целует, – заявил Фердинанд. – Вот такие дела, приятель. Ей нравится, как он ее целует и как он ее лапает. И ей хочется сделать с ним хэнки-пэнки. Прямо там, на природе под шум деревьев. – Бык как будто вздохнул, и его резиновая голова покачнулась из стороны в сторону на руке Нормана с выражением мудрого смирения перед неизбежным. – Все бабы такие. Им только этого и подавай. Хэнки-пэнки. Буги-вуги. И так всю ночь до утра.
– Кто? – закричал Норман. У него на висках вздулись вены. – Кто ее целует? Кто ее лапает? Где они? Говори!
Но маска замолчала. Если она вообще разговаривала.