– Не кричи, – сказал он. – Не кричи, Пэмми. Я убью тебя, если ты закричишь. – Это была пустая угроза, по крайней мере на данный момент. Но она-то об этом не знала.
Пэм уже набрала в легкие воздуха, чтобы закричать. Но теперь она тихонько выдохнула его… и все. Норман слегка расслабился.
– Пожалуйста, не делайте мне больно, – сказала она.
О, как это оригинально. Он в жизни такого не слышал. Ага.
– Я не хочу причинять тебе боль, – сказал он мягко, чуть ли не сердечно. – Правда не хочу.
Что-то зашевелилось у него в заднем кармане. Он залез в карман и дотронулся до чего-то резинового. Маска. Он почему-то не удивился.
– Тебе только нужно ответить мне на один вопрос, Пэм. И если ты мне ответишь, мы с тобой разойдемся довольные и счастливые.
– Откуда вы знаете, как меня зовут?
Он пожал плечами, как обычно делал это в комнате для допросов, чтобы показать собеседнику, что он знает много всего – работа у него такая, все знать.
Пэм сидела среди груды беспорядочно раскиданных темно-бордовых покрывал – точно такое же покрывало было и у него в номере на девятом этаже. Она нервно одернула задравшуюся юбку и натянула ее на колени. У нее были голубые глаза, довольно необычного оттенка. В левом глазу задрожала слеза, на секунду зависла на нижних ресницах и скатилась по щеке, оставляя след от растекшейся туши.
– Вы хотите меня изнасиловать? – Она смотрела на Нормана широко распахнутыми голубыми глазами, по-детски чистыми и наивными. Красуне с таким глазами даже незачем задом крутить, завлекать мужиков – да, Пэмми, детка? Но глаза глазами, однако Норман не увидел в них того, что хотел увидеть: взгляда, который рано или поздно появляется в глазах какого-нибудь урода, которого ты допрашиваешь целый день и еще полночи и который поначалу упорно отбрыкивался, но теперь готов расколоться. Униженного, умоляющего взгляда – затравленного взгляда, который говорит, я скажу тебе все, что хочешь, только оставь меня в покое. И в глазах Пэмми он этого не увидел.
Пока.
– Пэм.
– Пожалуйста, не надо меня насиловать. Я вас очень прошу. Но если вы все-таки соберетесь меня изнасиловать, то, пожалуйста, наденьте презерватив, я так боюсь СПИДа.
Он вытаращился на нее, а потом расхохотался. От смеха сразу же разболелся живот, диафрагма чуть ли не разрывалась – а больше всего болело лицо, – но он просто не мог остановиться. Он понимал, что смеяться нельзя, что ему надо остановиться, что какой-нибудь служащий отеля, возможно даже управляющий, может случайно пройти мимо двери, услышать смех и заглянуть в комнату – полюбопытствовать, что бы это значило. Но все эти разумные доводы не помогли. Норман смеялся, пока приступ не прошел сам по себе.
Сначала Блондиночка наблюдала за ним с удивлением, а потом и сама улыбнулась. С робкой надеждой.
Наконец Норману удалось взять себя в руки, хотя к тому времени у него из глаз в три ручья текли слезы.
– Я не собираюсь тебя насиловать, Пэм, – сказал он наконец, когда снова смог говорить, не давясь смехом.
– Откуда вы знаете, как меня зовут? – спросила она снова. На этот раз ее голос звучал увереннее.
Он вытащил из кармана маску, засунул в нее руку и принялся шевелить губами быка, как тогда – на светофоре, перед тем мудаком-бухгалтером в «камре». При этом он напевал: «Пэм-Пэм-Бо-Бэм, Банана-фана-фо-фэм, фи-фи-мо-мэм». – Он двигал маску так и сяк, как Шери Льюис с его долбаной бараньей отбивной, только это был бык, а не барашек, гребаный, тупой бык с цветочками на рогах. Норман и сам не врубался, с чего бы он так запал на эту дурацкую маску. Но факт оставался фактом. Ему действительно нравилась эта хреновина.
– Ты мне тоже вроде как нравишься, – сказал бык Ферд, глядя на Нормана снизу вверх своими пустыми глазами. Потом он повернулся к Пэм и сказал: