Он еще раз глубоко вздохнул и теперь узнал запах, пропитавший весь дом, – это был вовсе не запах пыли, как ему показалось вначале, а запах женщин, женщин, которые долго жили вместе, женщин, уверенных в собственной непогрешимости, женщин, которые захотели отгородиться от всего внешнего и создать свой собственный мир. Это был запах крови и душа, лака для волос и шарикового дезодоранта, запах духов с идиотскими названиями вроде «Мой грех», «Белые плечи» и «Наваждение». Это был запах свежих овощей, которые они едят, и фруктового чая, который они пьют. Этот запах напоминал скорее не пыль, а перебродившие дрожжи. Запах, который нельзя убить никакой уборкой. Запах женщин без мужчины. И как только он это понял, запах сразу забил ему ноздри, горло и сердце. Норман был близок к обмороку. Ему казалось, что он сейчас задохнется.
– Держи себя в руках, приятель, – твердо сказал Фердинанд. – Что ты как барышня?! Подумаешь, надышался вчерашнего соуса для спагетти.
Норман выдохнул воздух, вдохнул и открыл глаза. Соус для спагетти, да. Красный запах, как запах крови. Но соус для спагетти – это всего лишь соус для спагетти.
– Прости, что-то мне стало не по себе. Сейчас все пройдет.
– Да ладно, с кем не бывает? – примирительно сказал Ферд, и теперь в его пустых глазах были симпатия и понимание. – В конце концов это то самое место, где Цирцея превращает мужчин в свиней. – Маска устроилась поудобнее на руке Нормана и оглядела помещение пустыми глазницами. – Точно, то самое место.
– Ты о чем?
– Ни о чем. Не важно.
– Я не знаю, куда идти, – сказал Норман и тоже огляделся по сторонам. – Мне надо бы поторопиться, но, черт возьми, здесь столько комнат. Штук двадцать, не меньше.
Бык указал рогами на дверь в дальнем конце кухни.
– Попробуй сюда.
– Черта с два, наверняка это какая-нибудь кладовка.
– Не думаю, Норм. Вряд ли бы они написали ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН на кладовой, как ты думаешь?
Это было как раз то, что нужно. Норман прошел через кухню к двери, засовывая маску обратно в карман (по пути он заметил спагеттницу, оставленную в сушилке возле мойки), и постучал в дверь. Ничего. Он повернул ручку, дверь открылась. Он вошел и включил свет.
Лампа осветила огромный стол, заваленный бумагами. Наверху одной из куч стояла позолоченная пластинка с надписью АННА СТИВЕНСОН и БЛАГОСЛОВИ ТВОРЧЕСКИЙ БЕСПОРЯДОК. На стене в рамке висела фотография двух женщин, которых Норман сразу узнал: покойная Сьюзан Дэй и белокурая сука, похожая на Мод, которую он уже видел на фотке в газете. Они обнимались и улыбались друг другу как две лесбиянки.
Одна стена комнаты была сплошь заставлена офисными шкафами с папками. Норман опустился на колени, принялся искать ящик с буквами Д-E, но внезапно остановился. Она больше не называла себя Дэниэльс. Она взяла свою девичью фамилию. Он не мог вспомнить, откуда он это знает – сказал ли ему Фердинанд, или он сам откуда-то узнал, – но он точно знал, что Роза вернула себе девичью фамилию.
– Ты будешь Розой Дэниэльс, пока не умрешь, – сказал он и подошел к ящику с буквой М. Попытался открыть его, но безуспешно. Ящик был заперт.
Никаких проблем. Он найдет что-нибудь на кухне и откроет этот дурацкий ящик. Норман развернулся, намереваясь идти обратно, но вдруг резко остановился, заметив плетеную корзинку на углу стола. На ручке болталась картонная карточка, и на ней было написано старинным стилизованным шрифтом: ЛЕТИ, ЛЕТИ, ПИСЬМЕЦО. В корзине лежали конверты с надписанными адресами. Скорее всего письма, готовые к отправке. Из-под конверта, адресованного кабельному телевидению Лэйклэнда, торчал другой. И на нем Норман увидел следующее:
ендон
рентон-стрит.
ендон?
Макклендон?
Он вытащил конверт, опрокинув корзину и вывалив большую часть бумаг на пол. Похоже, ему повезло.
Да, точно. Макклендон, черт побери – Рози Макклендон! И адрес, ради которого он готов был спуститься хоть к черту в ад: 897 Трентон-стрит.
На столе, наполовину погребенный под рекламными проспектиками пикника, лежал длинный хромированный нож для вскрывания писем. Норман вскрыл письмо и положил нож в задний карман, даже не задумываясь о том, что делает. Он снова вытащил маску и надел ее на руку. Фирменный бланк с шапкой АННА СТИВЕНСОН большими буквами и ДОЧЕРИ И СЕСТРЫ буквами поменьше. Про себя Норман отметил вскользь, что тетка-то малость тщеславная, надо сказать.