В памяти всплыл обрывок последнего разговора с Анной, когда Анна спросила, что она будет делать, если Норман все же проявится. Запру дверь на замок и позвоню в службу спасения, ответила Рози тогда. Но запереть дверь она забыла. И позвонить никуда не сможет, потому что у нее нет телефона. Это последнее обстоятельство было просто как насмешка судьбы… ведь у нее в комнате есть розетка под телефон, причем работающая розетка. Как раз сегодня, в обеденный перерыв, Рози съездила на телефонную станцию и заплатила за подключение телефона. Женщина, которая обслуживала Рози, дала ей карточку с номером ее нового телефона. Рози сказала «спасибо», убрала карточку в сумку и направилась прямиком к выходу, гордо прошествовав мимо длинной витрины с телефонными аппаратами, которые можно было купить прямо там. Она решила заехать при случае в торговый центр на Лейквью-молл и купить телефон где дешевле, сэкономив как минимум десять долларов. И вот теперь, только потому, что она пожалела какую-то паршивую десятку…
Теперь за дверью была тишина. Но тот, кто стучал, не ушел. Рози видела очертания его ботинок в щели под дверью. Она знала, что это за ботинки: большие, черные, начищенные до блеска. Он редко носил полицейскую форму, но эти ботинки практически не снимал. Тяжелые ботинки, жесткие. Кому, как не ей, это знать. За годы жизни с Норманом отметины этих ботинок столько раз оставались у нее на ногах, животе и на месте пониже спины, что она даже и счет потеряла.
Стук повторился. Три короткие серии по три удара: туктуктук, пауза, туктуктук, пауза, туктуктук.
И снова – как и сегодня утром, в стеклянной кабинке студии звукозаписи, когда у Рози от страха перехватывало дыхание, – она стала думать о женщине на картине. Об этой сильной бесстрашной женщине, которая стоит на вершине холма и ничего не боится: ни приближающейся грозы, ни того, что в развалинах храма могут водиться призраки или тролли, ни того, что там может скрываться шайка разбойников. Она ничего не боится. Это видно по ее распрямленной спине, по небрежно поднятой руке и даже (как это ни странно) по форме левой груди, что проглядывала под приподнятой тканью хитона.
Но я – не она. Я боюсь… так боюсь, что от страха могу напрудить в штаны… но я так просто не дамся, Норман. Богом клянусь, я тебе не позволю меня сломать.
Она попыталась припомнить прием, который им показывала Герт Киншоу: тот самый, когда ты хватаешь атакующего противника за предплечья и бросаешь его через бедро с разворотом. Но толку от этого было мало. Она совершенно не представляла себе, как она справится с Норманом. Но зато ей очень отчетливо представлялся Норман, который бросается на нее с мерзкой ухмылкой, обнажающей зубы (она называла эту гримасу его кусачей улыбкой) – Норман, который пришел, чтобы серьезно с ней поговорить.
Очень серьезно поговорить.
Пакет с покупками по-прежнему стоял на кухонном столе рядом со стопкой желтых листовок с объявлением о пикнике. Колбасу и другие скоропортящиеся продукты Рози, как только пришла, убрала в холодильник, но консервные банки так и лежали в пакете. Она подошла к столу на негнущихся деревянных ногах и запустила руку в пакет.
В дверь опять постучали: туктуктук.
– Сейчас, – крикнула Рози и сама поразилась тому, насколько спокойно прозвучал ее голос. Она достала из пакета самую большую консервную банку, двухфунтовую жестянку с фруктовым компотом, и, перехватив ее поудобнее, направилась к двери на таких же негнущихся деревянных ногах. – Уже иду, подождите секундочку.
Пока Рози ходила по магазинам, Норман Дэниэльс валялся в одних трусах на кровати у себя в номере в отеле «Уайтстоун», курил и смотрел в потолок.
Он начал курить еще в школе. Точно так же, как и многие другие мальчишки, он потихоньку таскал сигареты из отцовских пачек «Пэлл-Мэлла». Отец бил его смертным боем, если ловил на месте преступления, но Норман готов был принять любое наказание ради того, чтобы потом показать всем свою крутизну. А это было действительно круто – когда все видят, как ты стоишь на углу Стейт-стрит и шоссе сорок девять, прислонившись спиной к телефонной будке рядом с аптекой и почтой: стоишь, подняв воротник куртки, и небрежно покуриваешь сигарету. И тебе все до лампочки, потому что ты самый крутой. Да, детка, я крут и неслаб. И когда кто-то из твоих друзей проезжает мимо на своем старом раздолбанном драндулете, ему вовсе незачем знать, что ты стащил сигарету из пачки на отцовском столе и что в тот единственный раз, когда ты набрался храбрости и попытался купить свои собственные сигареты, старик Грегори только фыркнул и послал тебя куда подальше с предложением вернуться попозже, когда у тебя прорежутся усы.